Водоворот

Под сандалиями Мито шуршат песок и мелкие камни, подол метёт землю, раскачиваются бусины и бубенчики в причёске: сухое бряцанье и тонкий короткий перезвон. Она не слышит всех этих звуков за гулом водопада, но угадывает их по движению песка под ногами и покачиванию украшений в волосах. Там, где несколько десятилетий назад сражались её ныне покойный муж и его заклятый друг, Учиха Мадара, сейчас скалистый обрыв. Вода с грохотом срывается вниз, закручивается в бездонный водоворот. Великие ушли. Она осталась одна. Дочь страны Водоворота, пришедшая к водопаду в Долине Завершения. Не зря её предки обладали сильнейшими техниками фуиндзюцу. Мито запечатала в себе Девятихвостого демона так же, как запечатала память о двух великих воинах. В воздухе — жемчужная взвесь, она переливается на солнце и слепит глаза, всё такие же ясные и зоркие, хоть веки и отяжелели от старости. Внизу полупрозрачной лентой висит радуга, словно мост через спиральную пропасть. Знак её клана, знак, напоминающий глаза Мудреца шести путей. Мито поднимает руки и складывает печать — пальцы слушаются уже не столь хорошо, ноют, не хотят сгибаться — и вспоминает… Красный Хаширама пропускает её волосы сквозь пальцы, и в свете напольного фонаря его сильные руки будто залиты кровью. Волосы Мито — ядовитая киноварь. Алая смола драконьих деревьев в лесу за Конохой. Он зовётся лесом Смерти, и Мито не нравится это сравнение. Хаширама бережно кладёт на обнажённые плечи ладони, смуглые, как древесная кора, притягивает к себе и обнимает за талию, уткнувшись лицом в изгиб шеи. Дыхание его щекочет, медленно поднимается вверх, касается скулы. Пальцы в сухих мозолях гладят её щеки, трогают губы: обводят сначала верхнюю, потом нижнюю, ласкают впадинку у горла, ключицы и твёрдые от прохлады соски. Мито чувствует, как к ней подкрадывается возбуждение, приятно холодит кончики пальцев. Её взгляд падает на яшмовую шпильку, лежащую на рукаве платья, сброшенного у супружеского ложа. Её подарила покойная мать, на удачу. И шпилька эта была талисманом женщин семьи Мито. Когда она постареет, передаст её своей дочери. Или, возможно, следующей джинчурики. Мито гладила девочку с волосами цвета киновари по макушке и думала, что вместе с бременем джинчурики она не хочет передавать ей наследство женской части клана Узумаки. Талисман превратился в сосуд горькой памяти, крови и боли, и его она унесёт с собой. *** На энгава, выходящей к зимнему саду, сидит, развалившись словно у себя дома, Мадара. Сейчас чутьё подсказывает Мито скрыть своё присутствие от гостя, но она всё же подкрадывается сзади и замирает. В руке главы клана Учиха её шпилька. Он вертит спицу с яшмовым камнем, задумчиво хмуря брови. — Откуда она у вас?! — восклицает Мито, против воли выходя из тени и сжимая в холодной ярости руки. Эту шпильку взял с собой муж пару дней назад, сказав, что на переговорах ему понадобится немного удачи. Добровольно отдать её он не мог. Только если потерял бдительность и… Мадара украл её? Смешно. Хаширама жив, а значит… сердце сжимается от предчувствия. Темного, недоброго. Дурного. Взвившийся с места Мадара смотрит на неё тёмными провалами глаз — радужка и зрачок сливаются, и в их черноте таится пустота. — Я украл её, — признается Мадара и делает шаг навстречу. Мито отшатывается, сдерживая порыв бежать, «Куда? Как? Глупо», — мелькает в голове, и отрывисто выдыхает: — Не подходите. Опустив шпильку на перила, Мадара усмехается. — У вас красивые волосы, Мито-доно. Моим с вашими не сравниться. Рыжий Девятихвостый лис огромен. Чакра его — жгучий пульсирующий сгусток злобы. Но он — всего лишь хаос, часть природы. Мадара же намного яростнее, отчаяннее, злее и целеустремлённее, ведь он — человек. Его нельзя назвать плохим, только одержимым мечтой. Одержим и её муж, но желание защищать всегда сильнее жажды уничтожить, и сейчас Мито не боится за Хашираму. Она боится за Мадару. Не желая того, под влиянием его воли и Мангекё, Мито наполняется яростью Мадары и, ослепленная чужой детской мечтой, проникается одержимой идеей. Будто бы она сама сражается за свои идеалы с отчаянным чувством справедливости, которое не понял и не принял Хаширама. Мито чудится, что она слышит обрывки последнего разговора, но не слова, а скрытые в них эмоции... Её тело сгорает от боли и гнева — рыжих и беспощадных, как чакра биджу. И ей было бы жаль обоих чудовищ… но таких не жалеют. Поэтому она желала Мадаре освобождения от иллюзий, а биджу — покоя. Смерти — одному и тепла материнской утробы — другому. Проклятая рыжая тварь. Проклятые рыжие волосы Узумаки. Проклятая кровь, застывшая в радужках Учихи. И проклятая любовь, ничейная, исходящая из чакры, окрашенной в горячий рыжий цвет похоти, а не в нежный зелёный цвет любви. Она укрыла бы их всех волосами и дала бы сон и забвение. Узумаки владеют лучшим в мире фуиндзюцу. Жёлтый В пиалу налито бледно-жёлтое саке: яблочные нотки смешиваются с тонким ароматом из курильниц. Фусума сдвинуты, и в комнату заглядывает луна. Круглая и жёлтая, как пиала с саке, такая же холодная, такая же совершенная. – Говорят, что луна – это тело древнего чудовища, и когда-нибудь оно пробудится, – тихо, нараспев, почти ласково говорит Мадара, любуясь луной. – И что тогда будет? – насмешливо спрашивает Хаширама. – Разве ты склонен верить в байки? – Байки не появляются на пустом месте. Как не появится на нём новый мир вместо старого. Мир без боли, ненависти и войны. – Новый мир создаёт своими руками мой муж, – замечает Мито прохладно и резко. Это можно счесть грубостью, но ей плевать. – И он из плоти и крови, а не безжизненная каменюка на небосводе. Не знала, что вы увлекаетесь мистическими сплетнями, Мадара-сан. – Мито! – смеётся Хаширама, явно пытаясь сгладить впечатление от её слов, и отбрасывает за спину волосы. «Они не такие прекрасные, как ваши». «И как моего мужа», – зло подмечает Мито, ловит взгляд Мадары и понимает: он знает, о чём она думает. «Они прекрасны у вас обоих», – шепчет одними губами тот и дразнит воображение Мито гендзюцу: белое запястье Мадары, по которому томно скользит тёмно-каштановая прядь. – Когда-нибудь все мы станем сплетнями с мистическим душком, – ухмыляется в пиалу Мадара, пряча видение, и опрокидывает в себя саке. – А вы слишком верите своему мужу. Коноха – военная организация, а значит, будут убийства, ненависть и боль. – Прекрати, Мадара, – осаживает его Хаширама и хмурится. – Мы уже говорили об этом. Что достигли всего, о чём мечтали… – Ты так уверен, что это и есть гармония? Хочешь сказать, что смертей и грязи больше не будет и ни одна смерть не произойдёт по чужой прихоти? Борьба не исчезнет, людьми всегда управляют эмоции — и не всегда достойные. – Мадара приподнимает бровь и подмигивает Мито. – Я не позволю!.. – цедит она, но Мадара её прерывает. – Хаширама может остановить на время войны, но не изжить человеческие пороки, – он вновь ухмыляется и протягивает пиалу Мито. Она поджимает губы, но подливает ему саке с мысленным пожеланием отравиться. – Сотрудничество – это борьба, – заключает Мадара, словно произносит тост, и отпивает. Хаширама мрачнее безлунной ночи. И хотя он вернулся ещё пару дней назад, но даже словом не обмолвился о пропаже шпильки. Луна на дне пиалы Мито похожа на бутон лотоса. Зелёный Под силой Мангекё нельзя даже моргнуть. Мито смотрит вызывающе и молится про себя: ей бы немного времени, перебороть силу иллюзии, и она запечатала бы этого ублюдка. У неё мощная чакра, она сможет даже запечатать биджу! Мадара поднимается на энгаву, присаживается рядом с Мито, вынимает из её рук чашку с чаем и прикладывает ладонь к пока ещё плоскому животу. Мадара ведь ушёл из клана, из Конохи, но пришёл к ней. На прощанье? Смешно. Но на самом деле Мито страшно. Он склоняется к её лицу, проводит пальцами по щеке, и это движение отдаётся смутным тревожным воспоминанием. Тёплое, влажное дыхание касается скулы. Щеки словно бы гладят сухие, но гибкие ветки, немного царапают кожу. Шершавые прикосновения: губы, горло и твёрдые от прохлады и возбуждения соски. Мито прижимается спиной к горячей груди, лопатками ощущает чужое дыхание. Чужое… – Мито-доно, я не крал вашу шпильку. – От Мадары пахнет железом, запёкшейся кровью, потом и сакэ. А ещё волосами Хаширамы. – Я взял её с вашего позволения. Как и вашу невинность, право быть первым мужчиной и отцом вашего ребенка. Голубой — Мангекё и хэнге вместе могут многое... Мито вспыхивает факелом вырвавшейся чакры, волосы выбиваются из причёски и волнами колышутся вокруг неё. Она вкладывает в удар всю силу. Звук пощёчины разлетается по саду и оседает тонкой плёнкой гнева и постыдного торжества. А ещё — желания. Мадара даже не пытается увернуться. К горлу Мито подкатывает тошнотворный ком. Она чувствует, как рукав кимоно оттягивает кунай, её охватывает жажда крови. Хаширама не поверит, что она не по своей воле изменила ему. – Решил попрощаться с моей женой? Как вежливо с твоей стороны. За что же она так тебя? – Хаширама возникает у ворот, шагах в двадцати от энгавы, и молчит, предоставляя ей слово. В его глазах нет обвинения. Он просто ждет. И Мито трусит. А может, поступает самым разумным образом: она лжёт. — Мне просто надоели его глупые байки, Хаширама. Твой друг, — она запинается на этом слове, сделав вид, что подливает в чашку новую порцию чая, — не верит в твою силу и в то, что у тебя всё получится. — У меня — нет, — спокойно отвечает подошедший Хаширама и с поклоном принимает чашку из рук Мито. Она вздрагивает под его прямым взглядом. — А вот вместе с Мадарой... — он оборачивается к проклятому Учихе: тот, запрокинув голову, высматривает в дневном небе свою луну. — С ним — да. И Мито принимает решение. Молчанием она сбережёт мужа. Его веру в мечту. Ночью Мито не может заснуть. Её неотвязно преследуют мысли о словах Мадары и... о его поступках. Почему? «Сотрудничество – это тихая борьба», — вспоминает Мито, повторяя реплику за Мадарой. У того явно личные счёты. Ревность, с брезгливым отвращением думает Мито. Или хладнокровный расчёт? Собирался ославить её перед всей Конохой и так, через неё, сместить Хашираму? Нет, нет… Почему-то она не верит в это. Но одно она знает точно – никакого сотрудничества. Потому что это будет не борьба, а война. И она будет молчать, чтобы избежать войны. Синий Мито стонет. Обнимает мужа, но отчего-то видит фигуру Мадары. Во время церемонии представления Мито жителям Конохи тот стоял достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания, но смотрел слишком пристально, словно подцепив ее взгляд острым краем гунбая. Демон. Тэнгу. Глава клана Учиха. Она зажимает рот рукой, чтоб не произнести его имя. Потом, уже во сне, она видела себя перед воротами клана Учиха. Бело-красный мон клана, нарисованный на стене, заходящее солнце превращало в кровавую метку. Она входила в ворота как жена Мадары, неся в животе плод их любви. Досада на мужа, на жизнь, на своё положение разъедала сердце. А ребёнок всё толкался и толкался, принося боль, словно пытался заставить что-то вспомнить. Что-то важное. Что всё могло быть иначе. Фиолетовый Чакра Мито и запретные печати в сочетании с хэнге — и гены нежеланного отца уже не выдадут тайну. Повитуха из деревни Водоворота сказала Хашираме, что его дитя родилось слабым и ничего нельзя было поделать. Хаширама пытался своими медицинскими дзюцу оживить его, но сердце так и не забилось. Муж вглядывался в лицо ребёнка несколько минут, отдавая ему свою чакру, под конец горестно выдохнул и отнял руки от бездыханного тела. Мито подгадала верно: вскоре младенец задышал, но Хаширама этого уже не увидел. Она отдала своего первенца в приют. Говорят, он женился и обзавёлся сыном. Мито никогда не заходила посмотреть на них, но слухи по Конохе разлетались с легкостью листьев на ветру. Имя Мито в них не звучало. Шпильку она больше не использовала как украшение. Осквернённая вещь не имела права передаваться по наследству, но и выкинуть её Мито не могла. Эта шпилька была постоянным напоминанием о её грехе. И воспоминанием... единственным вещественным воспоминанием о Мадаре. Белый Под сандалиями Мито шуршат песок и мелкие камни, подол метёт землю, раскачиваются бусины и бубенчики в причёске: сухое бряцанье и тонкий короткий перезвон. Она не слышит всех этих звуков за гулом водопада, но угадывает их по движению песка под ногами и покачиванию украшений в волосах. Там, где несколько десятилетий назад сражались её ныне покойный муж и его заклятый друг, Учиха Мадара, сейчас скалистый обрыв. Вода с грохотом срывается вниз, закручивается в бездонный водоворот. Великие ушли. Она осталась одна. Дочь страны Водоворота, пришедшая к водопаду в Долине Завершения. Если собрать все цвета радуги, получится белый. Цвет смерти. Возможно, её время пришло. Завтра она отдаст Девятихвостого Кушине, потерпеть осталось недолго. Вся жизнь — водоворот, пусть он и заберёт её. — Мито-доно. Вас ведь так зовут? Мито оборачивается. Перед ней стоит незнакомый мальчишка. Светлые волосы торчком, стёртые коленки, голубые глаза, такой непохожий... Но тут перед взором встаёт цепкий взгляд, волосы дыбом… Она вздрагивает. Мадара. — Ты кто? — мягко спрашивает Мито, незаметно доставая шпильку из рукава. Это отродье… — Намиказе Минато. Мне про вас Кушина рассказала. Я хотел познакомиться. Я... — замялся, смутился — и выпалил: — Я хотел просить у вас, как у ближайшей родственницы, позволения жениться на Кушине, когда мы вырастем! Шпилька выпадает из рук, окрасив пальцы кровью. Внизу шумит водоворот: Мито зовет его черная глубина. А ведь белый ещё и цвет свадебного кимоно. Вместе с красным, как её кровь, и чёрным, как самое дно души Мито. — Я разрешаю.