I Won't Be Home For Christmas

— Ты неблагодарный сукин сын! — вопли матери оглушали меня. Ссоры на пустом месте, главным виновником которых был я, не имели конца и края. Наверное, была бы мамина воля, то она бы обвинила меня даже в распаде «the Beatles». Отец тихо кивал головой в знак подтверждения каждого слова, которое вырывалось из её губ, накрашенных ярко-вишнёвой помадой. Я закатил глаза, потому что ничего нового не прозвучало — из года в год всё одно и то же. Руки вдруг затряслись от переполнявшей меня ненависти. О боги, как мне убежать от этого террора? Мои нервы не выдержали, и я просто пулей сорвался с места и направился прямиком в свою комнату. — Я не договорила! — раздался писклявый голос снизу. Мамочка и папочка, я никогда не хотел ненавидеть вас — так получилось. Я закрыл дверь на замок и подпёр её старым деревянным стулом, достал рваные кеды — конечно, для них тогда была не самая подходящая погода, но это была единственная обувь в комнате — и кожаную куртку, которая раньше принадлежала моему старшему брату. Всё это время не совсем трезвый отец грозился выломать дверь и задушить меня собственными руками. Я не стал слушать эти угрозы, а быстро открыл окно и по крыше аккуратно перелез на дерево, которое мы с моей ещё милой семьёй сажали, когда мне было пять лет — то есть, тринадцать лет назад. Я услышал, как отец вышиб дверь, и рванул со двора. Я бежал туда, где никого никогда не было. Там я всегда оставался наедине с самим собой, со своими мыслями и тайнами. Я бежал все дальше и дальше, чувствуя холодный снег сквозь кеды. Периодически я заглядывал в окна других домой, и у всех — у каждого, чёрт возьми — было нормальное Рождество, без криков и скандалов. Но я, не задерживаясь нигде надолго, пробирался к заветному месту, раздвигая ветви деревьев. Меня ждал старый, заброшенный мост в середине леса. Три года назад я пришёл сюда с баллончиком краски и написал «ROTTERS = MONSTЕRS». Я подходил все ближе к мосту. В руках у меня сверкало лезвие старого отцовского ножа. Оно манило своей строгостью. Одна царапина, вторая… Я мог продолжать резать себя до бесконечности. Но тогда что-то внутри меня разорвалось на части — что-то очень важное, что-то, что связывало меня с этим миром, что-то, что поддерживало желание жить. Я решил довести дело до конца. Но мои мысли прервал чей-то громкий всхлип. На моём секретном месте кто-то был. Я не горел желанием, чтобы кто-нибудь увидел меня здесь, но любопытство взяло верх, и я тихо зашёл под мост. Там сидел парень лет шестнадцати — взъерошенные длинные волосы, изящные пальцы и рваные джинсы. Лица я толком не видел, его скрывали чёрные пряди, да и к тому же он сидел, уткнувшись носом в свои колени. Я подошёл поближе, но парень не поднимал глаз. Он был в одной толстовке, не очень толстой на вид — у меня от одного только его вида мурашки по телу пробежали. — Эй, ты в порядке? — я присел рядом. — Тебе не холодно? Парень слегка качнул головой, но комок в горле — я называю это жалостью — говорил мне, что надо отдать ему куртку, что я тотчас же и сделал. Незнакомец молчал большую часть времени, что я пытался с ним заговорить, и только кивал. Его лицо я так и не увидел. — Почему ты здесь? — наконец спросил я. — Я убежал. Просто убежал. Смотрел на счастливых мальчиков и девочек, которых любят их семьи — я всегда сравнивал себя с младшим братом, с другими детьми. Знаешь, я отчаялся. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь протянул мне руку и сказал: «Никогда больше не бойся». Это всё, что я хочу получить на Рождество. Он поднял голову. Такого красивого лица я никогда раньше в жизни не видел: тонкие черты лица, густые тёмные брови, бледная кожа — ах! — Зачем я тебе всё это рассказываю? — продолжил парень. — Не знаю. А я пришёл сюда, чтобы убить себя, — на этих словах я достал ножичек из кармана, а в глазах парня появилась искорка сочувствия. — Для меня Рождество — самый худший праздник, — продолжал я. — Приходится быть милым с людьми, которых терпеть не могу, проводить с ними время. А эта вся чушь с Сантой? Господи, у них праздничные распродажи начинаются ещё в сентябре. Я устал от этого рождественского «веселья». Джерард — так звали этого парня — оказался на редкость милым. Мы неплохо провели ночь, и, хотя оказались не очень-то похожи, обнаружилось, что под «мост несчастий» нас привела общая проблема — родители. Они чересчур придирчивы, а мы считаем себя нелюбимыми и до жути одинокими. Иногда петля туже затягивается на наших шеях, и хочется, чтобы кто-нибудь вытащил нас. Но мы продолжаем висеть, а жизнь утекает, замерзает и безвозвратно теряет былые краски. Мы сами за себя — никому не нужные дети, матери которых хотели бы вернуть время вспять и сделать аборт. Но мы нашли друг друга и сидели под старой выцветшей надписью, обсуждая музыку и игры. Рождество подходило к концу. Я знал, что после восхода солнца мы встанем на ноги и пойдём в разные стороны. Я долго смотрел на Джерарда и чувствовал, что должен сделать это. Он, в свою очередь, временами искоса поглядывал на меня. «Вдох-выдох, господи, Фрэнк, вряд ли ты доживёшь до следующего сочельника, так что возьми себя в руки и сделай это», — пронеслось в голове, и я положил ладони на его холодные щеки, притягивая его лицо ближе. По Джерарду было видно, что он не до конца понимает всё происходящее. Я придвинулся почти вплотную, и мои обветренные губы мягко соприкоснулись с его идеальными тонкими губами. Я наблюдал за его реакцией, опасаясь, что он убежит, и эта мысль не покидала меня ни на мгновение. Но он лишь мило улыбнулся и ответил на мой поцелуй с ещё большим воодушевлением. Так самый отвратительный праздник сделал старый мост местом, где я перестал быть одиноким — где мы были нужны друг другу — и с тех пор каждый день мы встречаемся здесь, подальше от чужих глаз.