Забываю тебя

      Весь вечер ты зыркаешь в мою сторону, одариваешь ехидной улыбочкой, презрительно фыркаешь и демонстративно зарываешься в свои бумаги, пока я занимаюсь откровенной хернёй: треплюсь в контакте с недавно подснятыми в ресторане девицами не слишком тяжелого поведения и очень свободного воспитания. Возможно, в реальной жизни они прилично себя ведут, но при попадании на бескрайние просторы интернета с большинства из них слетает напускная воспитанность. Ей на замену проступает истинная сущность, которая так и вопит: «Трахни меня!.. Немедленно!..» А я что? Я ничего. Как я могу отказать даме? С одной повиртил, вторую раскрутил на фото ню, завалил комплиментами. Им хорошо и мне, красивому, тонна обожания.       Ты давно это просек. Да я и не скрывал особо. Очень хотелось подразнить, раздраконить своего запойного трудоголика, чтобы ты, в конце-концов, плюнул на свои нескончаемые дела и завалил меня именно так, как мне того хотелось: с утробным урчанием оголодавшего зверя, лапая безбожно мои сто восемьдесят сантиметров (плюс восемнадцать в уме) за все выдающиеся части, нетерпеливо срывая одежду (прощайте любимые боксёры и футболка!) и зацеловывая, засасывая жадно все, до чего дотянулся. Хотелось, чтоб наутро я опять светил леопардовой расцветкой. И ты не разочаровал, ни тогда, ни сейчас. Метки свои ставишь в местах, которые лишь отчасти можно прикрыть одеждой. Собственник!       Никогда не признаюсь, но твои синяки и засосы ношу гордо. Тем более, что в офисе могу смело все свалить на бурные выходные, не уточняя, где, как и с кем именно. Дамы томно вздыхают. Жалеют меня, тихонько моют кости той урве, которая меня так разукрасила, а в глаза громко сетуют на неаккуратность партнёрши, мысленно распылив ее на мелкие атомы. Мужики наоборот поднимают вверх большой палец и заговорщицки подмигивают, ржут, как кони, когда я никакущий вползаю утром в офис и распластываюсь по столу в надежде догнаться хоть минутой сна до начала рабочего мозгоёбства. Знали бы они, кто и как меня до утра трепал! ..       Мы с тобой разные, как танк с велосипедом. Ты ненавидишь самолеты, потому что проводишь в них больше времени, чем во мне. Я же на очередной выставке прыгаю вокруг них восторженным гамадрилом, размышляя, что было бы неплохо не просто подержаться за штурвал, а сорвать с места эту изящную птичку и сдернуть на ее крыльях в заоблачную высь. Но с возвратом. Пока не готов надолго оставить тебя без присмотра. Растащат на сувениры ушлые дамочки, неровно дышащие в сторону моего лося.       Ты не упускаешь возможность урвать хоть пару часов в качалке, а у меня стойкая аллергия на все, что тяжелее столовых приборов, кроме волейбольного мяча. Ты обожаешь детей, свободно таскаешь их в своих клешнях, не боясь выронить или придавить ненароком похожий на паука комок розовой невозможно орущей плоти, а у меня от одного их писка случается острейший приступ мигрени, залечить который способен только качественный секс, или хорошая порция рома. Я люблю собак, а ты лишь терпишь моего водолаза, которого я год назад забрал у ЕГО родителей, дико ревнуешь, поджимаешь губы и демонстративно запираешь в шкаф все свои сто пятнадцать пар обуви, будто ему больше нечего погрызть кроме твоих любимых оксфордов или челси от Гуччи. У меня в машине окна дрожат от рок-композиций, а ты даже в дороге предпочитаешь выслушивать бесконечные отчеты своих затраханных и зашуганных помощников.       Ненавижу ответственность, а ты ею живёшь. Мы разные. Разные, но я уже пылаю к тебе ненормальной, пугающей страстью. До сих пор тебе до конца не верю, но готов взять на себя ответственность за тебя. За нас. Готов видеть и выносить тебя любым: злым, хромым, заебанным всеми и вся. И я позволил себе в тебя окончательно влюбиться. Получи фашист гранату! Теперь я открыт и беззащитен перед тобой.       Когда это случилось? Не тогда ли, после поездки на пикник в твой день рождения? Ворота нараспашку, машина передними колесами в клумбе — не могу держаться за руль, когда ширинка расстегнута и на моём члене твои губы. Мы оба пьяные, ты тащишь меня на своем плече вверх по лестнице, на второй этаж. Я ржу, вишу вниз головой, губами почти касаясь твоих упругих половинок, сдираю на ходу с тебя шорты и ныряю пальцами под них, глажу, мну, даже умудряюсь прикусить покрытую испариной кожу. Ты рычишь, материшься, почти бежишь по ступенькам, врываешься в спальню, как-то умудрившись не шарахнуть меня головой ни об один угол, и швыряешь мою тушку на постель.       В твоих глазах столько всего, что сердце сжимается. Только ты можешь смотреть так, словно я самая большая драгоценность в мире, при этом просто вытрахивая взглядом до самого донышка. После той ночи у меня локти и колени неделю горели, стёртые к чертовой матери о ковер у кровати. Мы на него свалились, пока боролись в постели, а потом стало просто все равно, где мы и как мы. Наутро я шипел и матерился, а ты ржал и извинялся. Ртом. Я все простил после твоего коронного минета.       Возможно, я влюбился тогда, когда ты две недели провалялся в немецкой клинике, доведя себя своим трудоголизмом до совершенно изможденного состояния, а я скулил один в пустой квартире, матерился и мысленно просил всех богов помочь тебе, потому что никакие деньги не поднимут дорогого мне человека, если боги отвернутся от нас. Наверное, мы все же не самые большие грешники, потому что ты поправился и продолжаешь по-прежнему загонять себя работой.       А может я влюбился тогда, когда сходил с ума от тебя, раскинутого подо мной, распалённого, мокрого, в свой день рождения. Поддавал бедрами, а ты жмурился, как кот, облизывал губы и остервенело дрочил, запрокидывая назад свою красивую голову. Я любовался, чумел, вцепляясь в твои распахнутые навстречу мне бедра, ввинчиваясь глубже, медленней, отчаянно пытаясь найти в себе силы не спустить раньше времени, увидеть, как ты кончаешь, почувствовать, как конвульсивно сжимаешься вокруг меня в себе. И ты не разочаровывал: выгнулся мне навстречу, притянул за шею свободной рукой — лоб в лоб, глаза в глаза — и брызнул, растёкся по нашим телам. Я кончил, не отводя взгляда, молча вздрагивая, шипя сквозь сжатые до скрипа зубы и растекаясь в тебе так глубоко, как это только возможно.       Когда это стало важным? Когда я стал забывать о себе и думать о НАС? Наверное, когда проводил одинокие вечера в гулкой, пустой без тебя квартире. Я прислушивался к цоканию часов, запускал пальцы в шерсть дремлющего рядом псюры и ждал твоего звонка на телефон или в скайп. Я! Ждал!       Пару дней назад ты просто и молча надел мне на палец кольцо, поцеловал ладонь и посмотрел так, что всё сразу встало на место: есть МЫ. Я мычал, мотал головой и пытался не свалиться в обморок. А потом выдавил: «Люблю…»       «Я не забыл тебя. Не смогу. Но ОН стал частью меня. Люблю и… отпускаю тебя…»