Ветер холодает

Мухи. Десятки, сотни мух жужжали в воздухе, садились на Дофламинго. Их лапки мерзко щекотали кожу, но сил дернуться, согнать не хватало. Мухи опускались на лоб и пили пот, катившийся по вискам, затекавший в глаза. Солнце немилосердно пекло, опаляя кожу; Дофламинго был весь мокрый от пота — ноги, руки, спина, грудь. Свежие царапины щипались и горели от соли. В животе тянуло и урчало, тошнотой отзываясь в горле, но Дофламинго давно привык, да и не до голода ему было. Язык пересох, распух и, будто рашпиль, царапал нёбо. В голове вертелась одна мысль: пить. пить. пить. Не давала думать ни о чем другом — ни о голоде, ни о мухах, ни о жгучем солнце, ни о ногах, немилосердно нывших от двухдневного стояния у позорного столба, ни о веревках, туго врезавшихся поперек груди и ног, ни о запахе. От Дофламинго воняло старым потом, дерьмом, кислыми тряпками. В прежней жизни он, Небесный Дракон, потомок древних королей, не раздумывая застрелил бы любого смерда, посмевшего оскорбить хоть тенью вони его божественный нос. Это было давно, так давно. У него и пистолета-то больше не было — только Роси остался… ну, и отец. — Прошу вас, дайте им пить! — хрипло прокаркал тот. — Пожалуйста, умоляю, дайте детям воды! Роси висел на своих веревках не шевелясь. Он уже давно не откликался на зов Дофламинго. Тот все никак не мог рассмотреть, дышит ли Роси, — на мгновение эта мысль пересилила даже настойчивое "пить, пить, пить", неотвязно стучавшее в висках. Кто-то кинул камень — тот ударился в лоб Роси и с глухим звуком упал в раскаленную серую пыль. По коже брата медленно потекла темно-багровая струйка, пятная потемневшие от грязи волосы. Роси шевельнулся и глухо, едва слышно застонал. — Никто не даст твоему отродью напиться, Небесный Дракон, — хромой старик с выбитым глазом процедил их титул, — бывший титул, — будто распоследнее оскорбление. — Мы лучше сами подохнем от жажды, чем дадим твоим выблядкам хоть каплю. Он плюнул в Дофламинго, попав в скулу. На мгновение Дофламинго охватило дикое желание дотянуться языком, слизать плевок. Это была вода. Дофламинго проснулся в кресле, хватая ртом воздух. Его трясло. Над ним склонилась огромная, длиннорукая тень. Что-то красное мазнуло его по носу, в тишине раздался вздох. Не думая, Дофламинго выбросил руку, поймал болтавшиеся перед ним кисточки и перехватил, как следует придушив их владельца. Пригляделся — и понял: Росинант. Тот глядел на него, потирая горло. Спрашивал одними глазами — как пес. Дофламинго отстранил его и поднялся; дотянулся до непочатой бутылки на столе, вышиб пробку и принялся жадно глотать. Вино побежало по подбородку, полилось на рубашку. Роси наблюдал за ним, встревоженно сведя брови. Дофламинго отдышался и рыкнул: — Уйди. Вместо этого Роси подобрался ближе, отнял бутылку и сделал глоток. Поглядел на нее, заглянул в горлышко, прищурив один глаз, потряс пустую бутылку и огорченно поставил на стол. — Иди к себе, Корасон, — устало велел Дофламинго. С Роси он мог побыть усталым, и от этого становилось легче. Тот покачал головой и легко притронулся пальцами к запястью Дофламинго. Дофламинго перехватил его ладонь и сжал крепко, до хруста. Роси терпел. Наконец Дофламинго переплел их пальцы и прислонился лбом, ощущая теплую кожу и твердую гладкость ногтей Роси. — Мне нужно работать, — сказал он в конце концов и потянулся за очками: без них было неуютно. Роси отпустил его руку и понятливо убрался прочь. — Эй, Корасон, — окликнул его Дофламинго, когда Роси уже был в дверях. — Я сегодня недолго. Роси знал, что это значит. Когда Дофламинго собрался спать, он нашел его дремлющим в своей постели. Голые ноги торчали из-под сползшего одеяла, длинные, жилистые, исполосованные шрамами. Дофламинго помнил, откуда взялся каждый из них. Роси проснулся и сонно замычал. Дофламинго, сидевший на краю кровати, поднял взгляд от его ног и поглядел в мутные голубые глаза, не прекращая водить пальцами по шрамам на левом бедре. Некоторые на ощупь едва ощущались, некоторые и до сих пор бугрились толстыми твердыми рубцами. Ладонь Роси ухватила Дофламинго за рукав и дернула. Тот, не удержавшись, свалился прямо поверх брата. Теплые пальцы забрались в волосы, с нажимом провели раз, другой. Дофламинго вздохнул и закрыл глаза. От Роси пахло куревом, гарью и чем-то съестным, густая светлая челка щекотала щеку Дофламинго. Мягкие губы беззвучно шевельнулись у его виска, сердце Роси ровно стучало Дофламинго в грудь. Дофламинго не глядя повернул голову и накрыл рот Роси своим. Сегодня не было горячечной спешки, не было желания подмять под себя, подчинить и овладеть. Сегодня было не до долгих томительных игр, доводивших Роси до полубеспамятства и разжигавших в теле Дофламинго ненасытный огонь. Дофламинго чуть отстранился и провел кончиком языка по губам Роси. Тот беззвучно хватал ртом воздух, ерзая под ним и бессознательно подаваясь бедрами навстречу. Дофламинго усмехнулся, отстранился и вновь сел на краю кровати, принимаясь неспешно расстегивать рубашку. Роси протестующе замычал, хватая его за локоть. Дофламинго лениво высвободился и начал стягивать штаны. Понятливый Роси скоро придвинулся ближе, обвил его руками, оставляя на спине и плечах поцелуи накрашенных губ. Дофламинго хмыкнул: губы Роси касались каждого шрама, каждого рубца, которых так много было на спине и, по счастью, не было на груди. С утра Дофламинго будет весь в размазанных отпечатках его губ — не рассмотришь, где старые отметины, а где чистая кожа. Роси давно придумал так делать, и Дофламинго его не останавливал — хотя что думали прачки, занимавшиеся его бельем, Дофламинго искренне хотел бы знать. Пальцы Роси скользнули по груди, по животу, прокрались ниже — туда, где начиналась светлая поросль, — и замерли, легко водя по коже и на миг останавливаясь каждый раз, когда мышцы под ней вздрагивали. К губам, оставившим на коже Дофламинго почти всю помаду, добавился язык — горячий, влажный, быстрый, он мгновенными прикосновениями жалил кожу и тут же исчезал в немом рту, оставляя яд расползаться по телу. Дофламинго уже начинало потряхивать — в такие ночи Роси был ему нужен под ним и его, покорный и просящий. Но тот порой бывал упрям не меньше брата — вот и сегодня решил пойти наперекор. Как только до сих пор не уяснил: Дофламинго такого не терпел. Он опрокинул Роси на спину одним движением и навис над ним, обездвиживая безо всяких нитей, одной тяжестью своего тела. Тот глядел на него из-под спутанной челки, упрямо сжав губы. Они уже были почти розовые вместо карминно-красных. Дофламинго раздвинул их языком и замер над Роси, просто выдыхая изо рта в рот, и почувствовал, как Роси непроизвольно дернулся навстречу — едва ощутимое, бессознательное, тут же прерванное движение. Это было как игра в гляделки, только терпение у игроков заканчивалось быстрее. А Дофламинго побеждал в любой игре, за какую бы ни взялся. В конце концов Роси зажмурился и выгнулся, приподнимаясь на кровати, встречаясь с ним губами. Победа. Роси знал, что проиграл, и не открывал глаз, отвечая Дофламинго так, будто в поединке сражался. Конечно же, он был обречен. Со сдавленным стоном он рванулся, силясь освободиться от хватки Дофламинго, и просяще лизнул его в угол рта. Дофламинго выпустил его и сказал: — Давно бы так. В ответ Роси нетерпеливо скользнул вниз, обхватывая его руками, и раскрылся, разводя ноги и забрасывая их Дофламинго на талию. Он тяжело дышал, на щеках у него горел лихорадочный румянец, и Дофламинго нравилось думать, что и Роси тоже отравлен этой близостью. Дофламинго вошел в него нарочито неторопливо, останавливаясь каждый раз, когда Роси пытался дернуться навстречу. Глаза его подернулись мутной пеленой — доставляло особое удовольствие думать, что Роси последний разум растерял от желания ощутить член Дофламинго глубоко в своей заднице. Сейчас ему и нитей не надо было: такой Роси был послушной марионеткой, подчинявшейся каждому движению. Дофламинго ухмыльнулся, лизнул ухо Роси и одним махом засадил ему до упора. Роси выгнулся и взвыл, сжимаясь вокруг Дофламинго. Запрокинутая голова, распахнутый рот. Это было красиво — его брат был очень красив, насаженный на его член. Дофламинго принялся вколачиваться в податливую плоть, по-прежнему удерживая запястья Роси, все наращивая и наращивая темп. Распятый, беспомощный, Роси способен был только двигаться ему навстречу, стонами прося еще. Это, пожалуй, заводило больше всего. Кончив в Роси, Дофламинго не позволил ему отдрочить себе: коленом уперся между распахнутых ног и накрыл его губы своими. Дофламинго умел и любил целоваться; он мог бы делать это часами, если бы Роси в конце концов не взбунтовывался каждый раз. Роси лихорадочно отвечал, неловко изогнувшись так, чтобы налитый кровью член оказался прижат к ноге Дофламинго. Бедра Роси дергались судорожными рывками. Кончая, он запрокинул голову — губы распахнулись в беззвучном крике, и Дофламинго тут же слизал его у Роси изо рта. Хотелось спать. Дофламинго уже знал: сегодня кошмаров больше не будет. Он повернулся поудобнее, обхватывая Роси поперек груди. Тот был вялый и едва шевелился, досуха выжатый оргазмом. Теперь от него пахло потом и спермой Дофламинго. Дофламинго ухмыльнулся и заснул, положив подбородок на макушку Роси, и ему не снилось ничего.

* * *

Дуло пистолета смотрело прямо в лицо Росинанта, и поверх его черного зева — взблескивающие очки Доффи. Брат ухмылялся своей широкой, белой, холодной улыбкой. Из-под очков у него ползли слезы, оставляя дорожки на запыленных, грязных щеках. На руках у Росинанта остывало тело отца. Тот казался очень маленьким, как старая сломанная кукла. А может, дело было в том, что сам Росинант почему-то был большой. Он поглядел на свои руки, грудь и увидел рубашку в малиновых сердечках. Доффи высился над ними, отбрасывая на них с отцом огромную черную тень. Дуло его пистолета было нацелено точно Росинанту промеж глаз, а холодные слезы все падали и падали Росинанту на лоб. Росинант знал, что сейчас брат спустит курок. Он крепче прижал к себе тело отца и отвел у него со лба прядь, выбившуюся из прически. Страха не было. Росинант давно этого ждал. Росинант проснулся в кровати Дофламинго, хватая ртом воздух. Его била дрожь, все тело было в холодном поту. На грудь ему что-то давило, не давая дышать. Немного придя в себя, он понял, что это была рука Дофламинго, лежавшая поперек его груди. Брата, видно, потревожила возня Росинанта; он что-то проворчал и, не просыпаясь, еще больше подгреб Росинанта под себя. Тот лежал, немигающе уставившись в темноту и стараясь не шевелиться лишний раз. Невыспавшийся Доффи бывал ужасен, не стоило играть с огнем лишний раз. Очки на тумбочке поблескивали в лунном свете, будто подмигивая. Росинант поежился и вновь закрыл глаза. Он проснулся в пустой комнате, залитой солнечным светом: Доффи уже ушел разбираться с делами, а его не разбудил. Видно, решил, что от него все равно будет мало проку. Росинант сполз с кровати и потащился в душ. Постоял под обжигающей водой, бездумно смыл грим и последствия вчерашней ночи; душ немного прочистил голову, тяжелую от мыслей и сомнений. Иногда Росинанту снилось, что у него в руках пистолет. Он поднимал его, палец ложился на спусковой крючок, и тот послушно подавался под нажимом. Росинант никогда не успевал досмотреть сон до момента, когда пистолет дернется в его руке и выплюнет пулю. Улыбка Доффи белозубо блестела, блестели его мокрые щеки, и Росинант, просыпаясь, не мог удержаться от крика. Он добрался к себе, переоделся и принялся рисовать лицо. Эти четыре года прошли для него под краской и помадой: он смывал грим только в душе, а выйдя, сразу наносил вновь. Росинант и спать старался в гриме, чтобы не забывать свою роль даже на миг. Доффи был не против, что Росинант регулярно пачкал его простыни: ему, видно, нравилось видеть лицо брата разукрашенным, заклейменным меткой его должности под Дофламинго. Доффи всегда был ненасытен: брал то, что хотел, и плевал на запреты. И когда он сказал Росинанту, кем хочет его видеть, Росинанту оставалось только подчиниться. В конце концов, Доффи планировал однажды стать королем мира, а королю нужны слуги. И Доффи не должен был заподозрить Росинанта в недостаточной преданности. День не задался. Сперва их нашли дозорные, и пришлось отстреливаться. Росинант убил двоих: конопатого парнишку в перепачканной безрукавке и лысоватого мужчину лет сорока, без двух пальцев на левой руке. Каждый раз он твердил себе: это необходимо, чтобы его не раскрыли. Эта мантра не помогала раньше, не помогла и сегодня. Росинант чувствовал себя последним дерьмом, но скоро ему стало не до того. Надо было присутствовать на переговорах. Те длились весь остаток дня и до позднего вечера. Гладиус, счастливчик, умудрился вздремнуть — благо за очками было незаметно. Росинант догадался только потому, что сидел рядом. Сам он при всем желании не мог бы уснуть: его мутило. Теперь от него зависела участь целой страны и ее королевской семьи. Если Росинант провалит миссию, это обернется катастрофой не только для него самого, но и сотен, тысяч людей. Он закурил, сбил пламя на плече и сказал себе, что не провалится. Он не имел права на провал. Доффи во главе стола довольно, широко ухмылялся; глаз было не видно за лиловыми очками. Росинант взглянул на него и в очередной раз подумал, что его брат — не человек. Должно быть, его подменили во чреве у мамы, и родился демон. Разумеется, Доффи захотел отпраздновать. Они пировали почти до утра, прежде чем Доффи скомандовал разойтись по койкам. Росинант вопросительно взглянул на него, ожидая знака, в какую койку ему сегодня идти, но Доффи будто не заметил. Значит, ладно. Войдя в свою комнату, он замер. Спиной к нему стоял Доффи и смотрел в окно. Очертания перьев из его накидки отчетливо выделялись в лунном свете. — Помнишь Мариджою, Роси? — вдруг заговорил он, оборачиваясь. Он был без очков. Росинант редко видел его глаза и сейчас не мог отвести от них взгляда, будто зачарованный. — Помнишь ее фонтаны, шпили ее башен? Росинант покачал головой. Смутные, неясные видения родины всплыли у него перед глазами, будто подернутые дымкой. Ему было всего шесть лет, когда они уехали. Лучше всего Росинант помнил вечные туманы Мариджои — именно такое туманное утро стояло, когда они отплывали. — Они даже не пустили меня к порогу нашего дома, — проговорил Доффи. Лицо у него перекосилось от гнева. — Но когда-нибудь мы с тобой в него вернемся. Когда-нибудь мы ступим на Священную Землю хозяевами. Знаешь, Дрессроза на нее чем-то похожа. Почти такая же красивая. Он сделал навстречу Росинанту шаг, другой. Стук его подошв громко отдавался в тишине. Оказавшись рядом, Дофламинго поднял руку и провел ладонью по щеке Росинанта. — Я все верну, Роси, — он обращался к Росинанту, но будто говорил сам с собой. — Все, что мы потеряли. Сегодня был только первый шаг. Он привлек Росинанта к себе и поцеловал, и Росинант ответил. Горло у него сдавило. Иногда Доффи казался все тем же маленьким мальчиком в изодранных, грязных шелковых отрепьях, отчаянно мечтавшим вернуться домой. Росинант любил его и ничего не мог с этим поделать, хоть и пытался. Память об этом мальчике не давала Росинанту перерезать горло Доффи во сне, но не она заставила его прогнуться и прильнуть к брату, когда он почувствовал его руки у себя под рубашкой. Корасон выполнял то, что хотел от него Дофламинго, и не задавал вопросов. Коммандер Донкихот делал все необходимое, чтобы втереться в доверие к цели, и не думал ни о чем ином. Росинант… испытывал все ту же смесь отвращения, желания и предвкушения, из-за которой четыре года назад впервые подумал: видно, его род проклят безумием. Ухмыляющееся чудовище и его собственный младший брат, который покорно и охотно раздвигает перед ним ноги. Росинант не хотел представлять, что сказал бы об этом отец. Доффи любили все, кто его знал и удостаивался не быть убитым, и Росинант не стал исключением. У Доффи было дьявольское обаяние, повадки прирожденного лидера и воля, которой невозможно противоречить. Росинант и немногие другие знали, какое у Доффи было сильное тело, ловкие пальцы и порочный язык. Росинант был всего лишь человеком, и удовольствие Корасона от прикосновений Дофламинго было даже слишком искренним. Доффи любил игры и любил в них выигрывать, а Росинанту, как оказалось, нравилось подчиняться. Он обвил руками шею Доффи и закрыл глаза. Во тьме он чувствовал на себе губы Доффи, его горячее дыхание и ощущал, как с него стягивают рубашку, расстегивают джинсы. Эта ночь должна была стать залогом клятвы Доффи, печатью на их обещании друг другу. Вот только Росинант ничего не обещал. Он крепче прижал Доффи к себе и коснулся носом его скулы, ощущая на себе широкие властные ладони. Если бы только все обернулось по-иному. Если бы только Росинант не дал себе другое обещание восемнадцать лет назад. Доффи повалил его на кровать и трахал так, что Росинант прокусил себе губу. Кровь потекла по подбородку, и Доффи слизнул ее, громко расхохотавшись. Росинант подался навстречу очередному толчку и кончил, слушая гулкие раскаты хохота в седых предутренних сумерках. Светало, и Росинант уже мог рассмотреть, что губы у Доффи были красные, перемазанные помадой и кровью. Росинант зарылся пальцами в короткие, взъерошенные светлые волосы и приподнялся, встречая эти губы на полпути, и целовал их, пока хватало дыхания. Занимался холодный алый рассвет.