(Без)человечна

Она растирает по лицу струйки густой крови, которая окрашивает ладони вместе со щеками в бледно-красный и портит макияж к чертям собачьим. И она ненавидит это блядство. Потому, что Пэм ненавидит плакать. И скучать. И чувствовать. Да и вообще хоть как-то походить на этот жалкий скот, который зовет себя человечеством. Ее выкрашенные в белый волосы, растрепаны, на самой макушке застряли несколько мелких веточек. Дизайнерским лабутенам пришел пиздец. Да и любимый брючный костюм не в лучшем виде. Далеко не в лучшем. А то, что она сидит на земле за кустами у «Ресторана Бельфлёр» или бара «Мерлотт» (какая нахер разница), опираясь спиной на шершавый ствол, ситуации не улучшает. И Пэм уже сотый раз проклинает себя за то, что не осталась в «Кровоброжении» вместе с Эриком продавать за огромные деньги кровь Сары Ньюлен. Потому, что это было выше ее актерских невьебенных способностей: оставаться собой, и улыбаться каждому подряд мудозвону, пришедшему поглазеть на вампиров. Потому, что прошло уже ровно десять ебанных лет со дня настоящей смерти Тары, но каждое 25 мая в ее небьющееся сердце вонзаются сотни ледяных игл, пробивающие все без остатка клетки. А всем уже давно плевать. Даже «сверхчеловечной» лучшей подруге Соки Стекхаус. Чтоб ей сдохнуть на ровном месте. Она ненавидит эту Летти Мэй, из-за которой лишилась ЕЁ. И это почти уже незаметное жужжание где-то вдалеке. Она ненавидит, что не может сопротивляться этой боли и бежит, разнося все вокруг в пух и прах, пока не оказывается около этого чертового бара и не оседает на влажную землю, на том самом месте, где её единственное дитя превратилось в кучу окровавленных ошметков. Пэм ненавидит так много. Но больше всего себя, что случилось впервые с тех пор, как она стала вампиром. За то, что ушла и оставила. За то, что не оказалась рядом, чтобы спасти. И это звучит так по-человечески, что ей становится противно и даже немного смешно. Она ухмыляется и не пытается исчезнуть, заслышав неуклюжие шаги Лафаета, явно направляющегося к ней. -Привет, сучечка, - произносит он немного нетвердым голосом, продираясь сквозь кусты. -Привет, мешок с кровью, - в тон ему отвечает Пэм, и едва сдвигается влево. Лафает Рейнольдс грохается рядом с Памэлой Де Бофор и протягивает ей запястье, а сам проглатывает следующую порцию «Джек Дениалс» прямо из горла. Пэм прокусывает кожу и неторопливо пьет. На языке появляется непередаваемый вкус железа и горечи. Охуенное сочетание. В теле появляется приятное расслабление, и спазм, до этого ржавыми тисками сжимавший внутренности, намного отпускает. Она отрывается от запястья, чтобы снова растереть кровь по щекам, но Лафает успевает быстрее. Пэм даже не пытается вырвать ему руку, а лишь молча принимает это до ужаса человечное, но приятное прикосновение. И это даже в какой-то степени нормально. Потому, что так длится уже десять лет. Это их секрет, о котором, до сих пор никто не знает, да и не сможет. А еще это единственный чертов день, когда Пэм нужен человек, не только в качестве бесплатного донора. -Она любила тебя. И очень скучала, - он говорит это из года в год, но она до сих пор вздрагивает, и наслаждается каждым словом. -Я была довольно хуевым создателем, - уже по привычке возражает Пэм. -И все равно Тара любила тебя, - все так же по привычке убеждает Лафает. Пэм растягивает губы в широкой улыбке, правда слишком уж грустной, по сравнению с теми, что обычно разбрасывает по углам «Кровоброжения». И они замолкают. Лафает выглядит старше, чем в прошлом году. Не намного, но все же. Парочка новых морщин, и менее упругая кожа. Несколько седых волосков выглядывают из-под привычной банданы. Пэм подмечает это в доли секунды, и вновь ненавидит злоебучее человечество, за то, что оно так быстро угасает. Потому, что ей нужны эти встречи раз в год. Чтобы не превратится из живого трупа в мертвый. Чтобы не рассказывать Эрику. Чтобы не вырезать добрую половину Шривпорта. Она думает, что могла бы обратить его прямо, блять, сейчас, но не делает ничего, чтобы осуществить свой план. Ведь Тара этого не одобрила бы. Но Пэм все еще может предложить. Только, пожалуй, в следующем году. Они досиживают до рассвета, потихоньку напиваясь в стельку: Лафает – виски, а Пэм – кровью. Они не говорят больше, и даже толком не смотрят друг на друга, а лишь соприкасаются рукавами одежды. И это тоже нормально. И хватит аккурат ровно на еще один ебанный год.