Прокуренная пустота

Сжав руками его плечи, я заглядываю в такие знакомые глаза. Они безразличны и безучастны ко всему. Тонкие сильные мужские пальцы сжимают тонкую трубочку гадости. - Выбрось, - настойчиво говорю я, упрямо сжимая губы в ответ на его плотно сжатые. – Выбрось. Хватит себя калечить. Он неестественно улыбается, после чего бесчувственная рука опускается на мою щеку. Проходили. Знаем. Я молчу, когда его пальцы скользят по шее. Он несильно надавливает, а потом проводит большим пальцем по небольшой впадинке между ключицами. - У тебя шея красивая. Ты знала? – он не спрашивает. Раздражённо кивнув, я опускаю глаза. Он не реагирует, продолжая смотреть сквозь меня. Я понимаю, что он снова в своей Вселенной, в которой я явно лишняя. Сбросив с шеи его руку, я иду к двери, принимая очередное поражение и молча с ним соглашаясь. - Даже не надейся, что я отступлюсь, - немного подумав, обещаю я, на пару секунд застыв у двери. – Я тебя не брошу. И не собираюсь. Он пожимает плечами и снова отворачивается, располагая сигарету во рту. Пальцы трогают белую бумагу, зубы сжимают фильтр, когда он рассеянно ищет по карманам зажигалку. Не найдёт. Я выбросила её ещё вчера. - Ты не знаешь, где зажигалка? – разочарованно спрашивает он, озвучивая мои мысли. Чуть усмехаюсь. Безразлично пожав плечами, я захлопываю дверь. Спустившись на первый этаж, не удерживаюсь от короткого смешка – в доме стойкое ощущение безысходности и пыли, как бы мы с Прим не поддерживали в нём порядок. Девочка встречает меня у двери. Хочет что-то спросить, но читает всё по моему лицу. По полным отчаяния глазам. - Без изменений? – тихо спрашивает она, заглядывая мне в душу своими голубыми глазами-сканерами. Я опускаю голову. Она становится на цыпочки и крепко обнимает меня. - Мы что-нибудь придумаем, Китнисс, - шепчет мой белокурый ангел, тонкими пальчиками гладя мои наспех собранные в две косички волосы. – Я обещаю. Мы поможем ему. Война, закончившаяся два года назад, не прошла бесследно ни для кого из нас. Капитолий пал. Дистрикты, восставшие по моей вине, выиграли. Пусть и с невосполнимыми людскими потерями, но всё же выиграли. Проиграли лишь единицы. В их числе я. Мы с Прим потеряли маму. Когда отряды, преданные Капитолию, предпринимали последние попытки спасти свои шкуры, то они устроили показательную казнь пленников. В их числе оказались врачи из Тринадцатого, бросившиеся помогать тем, кого изрешетили пули тех самых отрядов. Я видела это вживую, но меня не пустили, чтобы помочь им – тем, кто остался один на один со смертью. Тик-так, тик-так – и шальные пули пронзили беззащитные тела тех, кто всего лишь пытался помочь. Их взорвали. Мразей, убивших маму, взорвали. Мы смогли прочувствовать всю красоту и ужас бомб, сконструированных Гейлом и Бити, когда миниатюрные шарики посыпались с небес. Приверженцы Капитолия всего секундой позже нас догадались, что шарики смертельны. Догадались – и в ту же секунду разорвались на тысячи и тысячи ошмётков. После этого мы с Прим отправились в Двенадцатый. Но не только мы вернулись. Пит. Я закрываю глаза, и пелена слёз маскируется, становится незаметной до той самой поры, пока я не раскрываю их. Его Капитолий уничтожил, превратив в бесчувственную машину парня, когда-то бросившегося на верную смерть для того, чтобы дать мне минуту на то, чтобы уползти, спастись… Боль сковывает горло, и я провожу по нему рукой, стремясь снять противные ощущения. Чай, заботливо оставленный сестрой на столе, остыл. Она убежала помогать Титу, одному из тех, кто вернулся в Двенадцатый, а я… снова один на один с грузом и одиночеством. Халат не спасает от сквозняков. Быстро допив чай, я поднимаюсь в свою комнату и вздыхаю, когда вижу, что он снова смолит – в отрытую форточку вырываются затейливые завитки. Быстро натянув свитер, я закусываю губы и ищу брюки. Чёрт знает, куда я их забросила вчера, находясь в расстроенном состоянии… Чертыхнувшись, стягиваю свитер и вытаскиваю одно из тёплых платьев. Заплетая на бегу волосы, я стремительно обуваюсь и спешу как можно быстрее преодолеть двадцать метров, разделяющих наши дома. - Мелларк! – недовольно воплю я, оповещая о своём присутствии. На кухне – свежеподжаренные блинчики. И полная окурков пепельница. Кто опять дал ему зажигалку?! - Мелларк! – недовольно зову его я, влетая в спальню парня. Он неизменно сидит и курит. Единственное, что изменилось – кисточка. И перепачканная палитра на колене. - Ты когда-нибудь успокоишься? – спокойно спрашивает он, выводя на холсте линию. - Что делаешь? – игнорирую его вопрос я, опускаясь на широкий подоконник. Он выгибает бровь. - А не видно? – в голосе раздражение. Голубые глаза по-прежнему бесчувственны. Я мысленно желаю Капитолию долгих лет. - Красиво, - замечаю я, заглядывая ему через плечо. - Спасибо, - на автомате, без чувств. - Прекрати! – прошу я. Вырываю кисточку, раздражённо выбрасываю в окно сигарету. Он провожает её растерянным взглядом. - Зря ты её выбросила. Это последняя была, - вздыхает он. Я готова взвыть. - Переживёшь, - цежу сквозь зубы я. Возвращаю кисточку на Родину и смотрю в его глаза – долго и пристально. Стекло в его глазах разбивается, и я ранюсь об осколки, наугад пытаясь пробраться через минное поле. Я хватаю его за плечи и встряхиваю. – Приди в себя, идиот! – зло кричу я, чувствуя, что ещё немного – и расплачусь ко всем чертям. – Ты перестал быть собой! Ты стал пешкой Капитолия! – выкрикиваю, надеясь хотя бы на злость. Злость – эмоция. - Ты идёшь сегодня в город? – спокойно спрашивает он. Я поражаюсь быстрой перемене темы. – Купишь сигарет? Звонкая пощёчина служит довольно красноречивым ответом. Он как ни в чём не бывало потирает покрасневшую щеку. - Не купишь? – грустно спрашивает он. – Ла-а-адно… Я хлопаю дверью и спускаюсь на первый этаж. Включив какой-то бред по телевизору, я нагло усаживаюсь на диване и ставлю на колени блинчики. Что ни говори, а его кулинарные шедевры – это то, в чём я себе никогда не отказываю. Он всё равно готовит, хоть и практически не ест. А мой желудок не позволяет погибнуть такому шедевру. Вот и сейчас я отправляю в рот очередной ажурный блинчик, когда меня отвлекают тяжёлые шаги на лестнице. Не веря своим ушам, я поворачиваю голову и замираю. - Всё-таки пойдёшь за сигаретами, - убито шепчу я. Он пожимает плечами. - И зажигалка куда-то пропала, - добавляет он, рассеянно шаря по карманам и продолжая свой путь к входной двери. Улыбнулась бы, если бы не видела открытый коробок со спичками рядом с плитой. - Постой, - останавливаю парня у самых дверей. – Я с тобой. Что бы я ни говорила, как бы я ни злилась, я всё равно каждое утро волнуюсь и прихожу сюда. Просто убеждаюсь, что он рядом – пусть и рисующий какую-то чушь, пусть и курящий почти безостановочно, пусть и несущий всякую чепуху. Это и Пит, и не Пит. Но он ведь здесь, правда? Какая разница, что он рисует, пока он рисует? Какая разница, что он курит, пока я хожу ему за сигаретами? Какая разница, что он несёт, пока его голос звучит рядом со мной? Какая разница, что его пустота раздражает меня, пока она – его спасение от проклятия с моим именем? Прим говорит, что в больнице обязательно найдут способ помочь ему – вернуть эмоции, сделать человеком, которого мы когда-то знали. Но я не могу сказать, что хочу этого. Когда я в прошлый раз доверила его жизнь и сознание врачам, то вместо мерзкого переродка, желающего намотать на мою шею петлю бантиком, появилась пустота. И странная любовь к сигаретам. Порой у меня складывалась странная мысль, будто потребность чувствовать хоть что-то он заменяет куревом - что-то вроде отвлекающего фактора. Когда человек хочет похудеть, он старается заменить вредные продукты полезными. Но ведь рано или поздно он попробует то, чего так старательно избегал, и… Думаю, это то, что произойдёт, если Пит однажды все-таки бросит курить. «А что тогда произойдёт?» - порой спрашиваю я у самой себя. И в ответ слышу пустоту.