Les cicatrices

Излом губ жестче, прищур острее, в длинных пальцах — сигарета; дым рваными всплесками, такой же ломанный, как ухмылка. Таким Стайлз его не знает, но любопытство неизбежно толкает вперед, и Стилински плюхается за чужой столик, едва ли не носом в столешницу, запнувшись о собственные ноги. — Я не искал тебя, — заявляет Стайлз, косясь на бледную ладонь поперек своей груди, спасшую его от расквашенной физиономии. — Меня никто не ищет, — равнодушно-насмешливо, обдавая горечью табака и бурбона с примесью аконита. — Это не ты, — вдруг выдает Стайлз, отнимая бокал и делая глоток, морщась от жгучей смеси составляющих. — Ты другой. Ты… — …мертвый, — заканчивает за него Айзек. Выцветшая до серого дыма лазурь, такого же отравленного, как и сигаретный. Стайлз жмурится, отмахиваясь, кашляет; в улыбке читается: «Не верю», но тот, кому она предназначена, закрыт для знаков. Стайлз внезапно хорош сверху. Настолько, что волк кусает губы до крови и стискивает челюсти, рискуя выкрошить зубы — лишь бы молчать, только короткие сдавленные всхлипы — так сложно, когда тянет орать в голос. Айзек одуряюще горячий, несмотря на внешнюю холодность, и невозможно узкий, словно у него никогда никого не было. Стайлз почти уверен, что волку больно, но остановиться уже не может. Тишина лишь подстегивает — это уже дело принципа, и только когда Айзек выгибается под ним, бьется и все-таки рычит утробно сквозь сжатые зубы, Стайлз отпускает себя. Стайлз не замечал раньше — у Айзека много шрамов. Бледные полосы не выделяются на светлой коже, но хорошо чувствуются наощупь, проявляются невидимой сеткой под пальцами. Стайлз закутывается в простыню на манер тоги и скрещивает ноги в позу лотоса. Айзек варит кофе, не утруждая себя одеждой. Стайлз цепляется взглядом за острый выступ тазовой кости и хмурится, вспоминая короткие рваные полосы на внутренней стороне бедра. — Я думал, у волков не остается шрамов. — Когти альфы, магическое оружие, рябиновые наконечники… Айзек снимает кофе с плиты и тянется за пачкой с куревом. — С кем из стаи ты Не спал? — лениво-равнодушно. — С Бойдом, — флегматично-ровно. Об ухмылку можно обрезать взгляд; незажженная сигарета ломается, кроша табаком или что там в ней. И Стайлз отчетливо видит другие шрамы — глубже, страшнее, так и не затянувшиеся. — Я поживу у тебя. И это не вопрос. Айзек ведет плечом. И это не ответ. Они почти не видятся. Айзек встает поздно — он работает по ночам; днем подолгу пьет кофе, засыпая на ходу, и позволяет себя трахать, в каком бы состоянии ни был. Стайлз подрывается ни свет ни заря, мечется по узким улочкам, осматривая достопримечательности, фотографирует все подряд, знакомится с местными на ближайшем шумном рынке, скупает охапками овощи и флиртует с прелестной мадмуазель из бакалейной лавки. Айзек растерянно изучает взглядом артишоки и латук на своей тарелке, не понимая что это за инопланетянская еда. Стайлз чешется от обилия уничтоженного шоколада и отбирает у Айзека сигареты. Айзек закатывает глаза и открывает новую пачку, доедает конфеты и пичкает Стайлза таблетками от аллергии, покупая их в маленькой аптеке на первом этаже своего дома. Стайлз звонит отцу по ночам, оставаясь один в небольшой студии, и засыпает того ворохом впечатлений, успокаивая-убеждая, что это была отличная идея — провести каникулы в Париже. А утром откладывает выход, часами глядя на спящего волка. И нет, в его ноуте нет потайной папки с парой сотен фотографий Айзека — вот такого, почти беззащитного, обманчиво-мягкого, с приоткрытым ртом и припухшими зацеловаными губами. Нет, конечно, у Стайлза не появилась новая цель. И, разумеется, нет, он не дрочит в душе на того, с кем и так спит. Это как-то нелепо, верно? — Айзек, — Стайлз, еще мокрый и распаренный, вылетает из ванной и распластывается сверху, вжимая волка в постель, ерзает, устраиваясь на нем, — у меня идея. Лейхи мычит в ответ что-то невнятное, отдаленно напоминающее «иди нахер», и не просыпается. Стайлз, удобно развалившись, грызет оборотню ухо, пока тот все-таки не предпринимает попытку сбросить с себя назойливый раздражитель. — Я тут подумал… — М? — А давай поженимся? — Стайлз смеется. — Стилински… — Айзек все-таки стряхивает любовника и щурится на него. — Именно, — кивает Стайлз, перетягивая на себя одеяло и решая никуда сегодня не идти. — Тебе пойдет моя фамилия. Теперь смеется Айзек, помятый и еще толком не проснувшийся, и Стайлз на мгновение видит того волчонка, которого еще помнит. — Я не искал тебя, — жарко шепчет Стайлз, утягивая Лейхи обратно на постель. — Но я надеялся, что вдруг тебя встречу. Айзек недоверчиво вскидывает брови, но в сером сумраке дыма все больше голубого. — Как Ты хочешь? — спрашивает Стайлз. Айзек кусает губы и отводит взгляд, прежде чем ответить. И больше не сдерживается, давая соседям по лестничной площадке повод для зависти и сплетен. Совершенно не важно сейчас чем закончатся эти каникулы. Потому что Стайлз отчетливо видит, как бледнеют самые глубокие шрамы в душе волка. Некоторых мертвых еще можно воскресить. Стайлз знает это по себе. И потом… Для упрямых гиперактивных шаманов ведь нет невозможного, верно?