the lights go out

      Совершенная тишина, лишь мерцание масляной лампы, что дает хоть слабую, но надежду. Она настолько ничтожна, что даже не верится. Я слышу, как шоркает моя подошва и озираюсь по сторонам, если слышу хоть малейший шорох. Смешно, но последнее время меня много пугает, если не сказать, что все. Я почти потерял надежду. В этой темноте таится зло, и я это знаю. Чувство вины не покидает меня, преследуя, как и тень. Да, тень. Это то, чего стоит оберегаться.       Хотя, здесь все опасно, в этом гребанном замке. Я чувствую, что обдумывая многие свои действия, воспоминания, мне становится лишь хуже. Ноги не слушаются и руки дрожат, от чего лампа чуть раскачивается.       Иногда я и сам не понимаю, куда иду. Просто вперед, просто вниз. Именно, мне нужно вниз, хоть это я помню. Мой враг – Александр. Да-да, Александр Бренненбургский. Пытаюсь составить логическую цепочку, но голова просто раскалывается. Я заметил такую реакцию, пытаешься что-то вспомнить – не получается, как бы не пытался, будто не дают.       Смотрю на лампу и понимаю, что масла совсем не осталось. Сил идти - уже нет. Пытаюсь вспомнить про другие бутыльки с маслом, но на ум приходит лишь трутница – одна.       Раздается что-то наподобие щелчка и лампа гаснет, унося за собой искру надежды. Она попросту исчезает, как и рассудок меня самого. Даже отголоски старого меня не смогут вернуть то, что утеряно. Через мгновение глаза начинают привыкать в темноте, и я различаю очертания предметов, что недалеко от меня. На ощупь пытаюсь найти столик со свечкой, а второй рукой обыскиваю карманы и быстро достаю последнюю трутницу, тут же пытаясь зажечь, наконец найденную «надежду».       Наконец это удается и помещение чуть светает, но не достаточно, чтобы осветить его всего. Оглядываюсь и понимаю, что тьма вокруг сгущается, обходя стороной свет, будто на островке, окруженным океаном.       В голову опять лезут плохие мысли и воспоминания. Чувство вины не покидает, а в голове пульсирует лишь одно слово – «Виновен». Иногда я думаю, что даже сам бог отвернулся от меня. Я так ничтожен, меня уже ничто не спасет. Я забыл, когда последний раз улыбался или смеялся, по-настоящему. Не из-за надобности, потому что так кто-то хочет, а потому что так хочу я. Я почти ничего не помню, но знаю, что причинил много боли – это не искупить. Такое смывает лишь кровь, а избавляет от грехов одна смерть. Но, мы ведь все прекрасно понимает – настоящие грехи не искупить.       Мне иногда хочется просто рассмеяться. Какое же я ничтожество!       Чувствую, как свечка чуть вздрагивает и внутри все сжимается. Я медленно поворачиваю голову, боясь сделать хоть одно лишнее движение. Я провожу рукой около маленького, еще не погаснувшего огонька. На моем лице растягивается улыбка отчаянья, я знаю. Свечка тухнет. Все, все кончено.       Я вжимаюсь в стену, оседаю и поджимаю ноги к груди, зажимая рот руками. Тело дрожит, в висках пульсирует. Чувство отчаянья затмевает остатки разума и в глазах мутнее.       Я слышу знакомое урчание и невольно издаю чуть слышный писк.       Чудовище рядом.       Буквально в метре от столика, за которым я спрятался.       Дыхание учащается.       Слышится легкий скрип, и я в испуге закрываю глаза, в мыслях молясь богу, хоть и знаю, что это бесполезно.