Рядом

Она всегда была для всех Королевой. Была, есть и будет. И ее смерть ничего не изменила. Только укрепила невидимое господство, что теперь поселилось в Сторибруке. Для меня она была просто мамой. Пусть той, что я не знала, не помнила, едва могла заметить ее появление в своих призрачных снах. Но самой родной и близкой. Такой же, как и оставшийся рядом, вырастивший меня отец. Я знала с детства всю эту сказку с несчастливым концом. Как была потрясающей силы женщина, а потом ее не стало. Рассказывая это, папа опускался на колени; потом я выросла, и он вставал напротив меня – лишь бы всмотреться в мои глаза. Будто пытался найти там ее присутствие. Находил, и его лицо приобретало оттенок растоптанного пепла. Я только потом догадалась, что и сердце его становилось этого цвета. А может, и рассыпалось тем же пеплом... Все открылось внезапно. Помню, как на детской площадке старшие мальчишки отказались принять меня в игру. Рассердившись, я требовала обратного. Подчиняясь своей детской обиде, кажется, начала толкаться, замахнулась на кого-то. И вот тогда один из них крикнул: – Не трогайте ее! Она же дочка Злой Королевы... То, что было дальше, мой мозг не воспринял. В памяти осталось только острое нежелание верить. Ребенком я слышала сказки, любила их и знала, кто такая Злая Королева. И, конечно, мало кто бы захотел в пять лет быть дочерью той, что пыталась убить Белоснежку. Только тогда, единственный раз в жизни, я попыталась отказаться от такой кровной связи: заплакала и закричала, обвинив детей во лжи. А потом папа, мой милый, всегда сосредоточенный на своих мыслях и до одури любящий меня и братьев папа рассказал новую сказку. Ту, в которую мне уже хотелось верить. Сказку о ней. Я не знаю, как могла тогда понять все правильно о Королеве, что не получила любви и стала злой, причиняла многим боль, о том, как она перенесла всех в этот мир, как маленький мальчик изменил ее, а потом благородный разбойник помог ей освободиться от Тьмы. Как в этой чистой и неподвластной никаким законам любви родилась дочь. Как, защищая ее от неожиданно появившегося в городе мага, Королева пожертвовала собой. С тех пор Робин Гуд разлюбил эти сказки. Я запомнила глаза папы. Вы видели когда-нибудь безграничную любовь? Кажется, тогда я попала в ее водоворот, ощутила ее каждой клеткой своего тела, и после рассказа о маме повисла на крепкой шее отца. Шепнула ему: – Она – герой… То же самое всегда говорил мой старший брат. Эту же веру во мне за долгие годы в Сторибруке никто не разрушил. Конечно, в этом была большая заслуга моих родственников: странных, непонятных многим нормальным людям, но таких потрясающих и чудесных, что с каждым моментом общения, которое дарили они мне, я восхищалась ими снова и снова. Живя в мире героев, невозможно не любить их. Вся моя семья помнила Королеву, делилась со мной этими воспоминаниями и любила ее – каждый по-своему, но все же так искренно, беззаветно и сильно, что невольно заполняли и меня этим чувством. Королева жила в их сердцах. Я жалела, что не помнила ее. Всегда в моей комнате стояла фотография, с которой за мной наблюдала черноволосая женщина с прищуренным взглядом королевского превосходства. Такой же взгляд я пыталась выработать у себя: по утрам хватала рамку и бежала к зеркалу. Хмурилась, подбоченивалась, вздергивала подбородок... Тратила часы на то, чтобы найти схожесть с застывшей на бумаге красавицей. Было время, когда мне казалось, что ничего общего между нами и нет. А потом я опять видела черные глаза, пухлые губы, отточенные скулы и густые темные локоны. Я была дочерью Королевы. Со временем наше родство проявлялось сильнее. Я замечала, как вздрагивали люди, когда я повышала голос. Как крестная, что была сказочной Белоснежкой, прижимала руку ко рту и следила, как я собирала яблоки в саду. Как некоторые, особенно трусливые жители, не рисковали спорить со мной и втягивали голову в плечи, а после исполняли мои капризы. Со временем я переросла и их. А еще мой папа. Он остался с ней навсегда. Мысленно. В прошлом. Во снах. Я очень быстро научилась понимать, когда он думает о маме: когда улыбка скользит по обветренным губам, оживают солнечные глаза, а взгляд становится особенно теплым, заставляет с затаенным дыханием следить за ним. Даже магия не обладала такой силой, как эта любовь, что навсегда осталась в нем. Ее Робин Гуд. Однажды я, заигравшись, оказалась в родительской спальне, отыскала в шкафу коробки и выудила оттуда платье необыкновенного синего цвета. Только утонув в нем, едва не запутавшись в подоле и не упав на пол, я смогла ощутить запах. Тот, что преследовал меня: был все это время рядом, окутывал, прятался в волосах и скользил по коже. С которым я настолько свыклась, что стала считать его своим. Только уткнувшись в плотную ткань, я смогла понять, что так пахла мама. Терпкий, с фруктовыми нотками шлейф, захватил меня настолько, что я не сразу заметила папу. – Это мамино? Папа! – очнувшись, я попыталась подбежать к нему и вновь чуть не упала на пол. Подхватив меня, он в тот раз не дал заглянуть в его глаза и прочитать ответ. Будто испугавшись, он спрятал лицо в моих волосах и прижал меня так крепко, что я замерла, ощутив бешеный стук его сердца. Нет, я не испугалась. Примолкла, давая отцу время насладиться ускользающими минутами. Как будто она опять рядом. С ним. И со мной. Она приходила ко мне, когда я засыпала. Убирала с кровати книгу сказок, что мне подарил Генри. Поправляла одеяло, что вечно сползало и оголяло мои босые пятки. Любовалась мной и проверяла – не появились ли на ручках и ножках царапины. А после выключала зажатый в пальчиках фонарик и целовала меня. Даже гуляя в загадочных мирах, что с рассветом рассыпались радужным дождем, я ощущала горячие губы на лбу. Плавала в любимом запахе и пыталась, уцепившись за него, разлепить свои ресницы. Но, видимо, тут в дело вмешивалась магия: я так и не могла застать рядом маму. По утрам вскакивала на кровати и искала ее. Убеждаясь, что в комнате никого нет, я каждый раз боролась с отчаянной тоской. Заглушала это щемящее чувство общением с семьей. – А какой она была? Много смеялась? Я снова и снова пыталась справиться с луком, но в моих пальцах было мало силы. Это злило и выводило из себя. Только папа с улыбкой наблюдал за моими попытками и не мешал мне доказать ему, что я готова к тренировкам. – Только с теми, кого любила... Регина смеялась от души и громко... Как и ты, – добродушно рассказал папа. – А с остальными хмурилась? Поэтому ее боялись? – стрела вновь и вновь скользила между хрупкими пальцами и падала в траву. – Ее уважали. Для этого нельзя только смеяться... Надо уметь быть строгой, сосредоточенной и сдержанной... – Злой... – от вспыхнувшего в груди теплого чувства волна пошла вверх. Это заставило на одном выдохе отпустить тетиву. Тогда я все же убедила папу начать меня учить стрелять из лука. – Твоя мама меня бы убила... – папа всегда это говорил, когда наблюдал, как парикмахер отрезает мои волосы после встречи с репейником. Судя по перекошенному лицу мастера, он был рад, что Королевы рядом не было. О своем страхе папа вспоминал, везя меня в больницу после неудачного падения с яблони. Говорил эти же слова он и, когда я до крови стерла пальцы о тетиву, пытаясь попасть стрелой в дерево. – Мама тобой гордится. Я жила ради этих слов. Будто и вправду папа, закрывшись в своей комнате, общался с мамой, узнавал ее мнение, а потом посвящал меня в него. Помогал быть ближе к ней. Одна фраза давала столько сил, что я бы точно могла летать. Каждый раз, слыша ее, я все больше и больше стремилась к ней, к папиной гордости и невысказанной, но ощутимой радости мамы. Мной гордились при первых шагах, словах, походе в школу, хороших оценках... Даже выбор мальчиков одобряли оба родителя. И, похоже, сыновья жителей Сторибрука это понимали – немногие рисковали приближаться ко мне. Самый отважный и упертый, наглец, как назвал его папа, смог стать единственным, кто сумел оказаться в моем сердце. Настолько крепко там засел, что сегодня я готова поклясться ему в вечной верности и любви. *** Рядом с кладбищем звонят колокола. Гости собираются на церемонию и не знают, где невеста проводит последние минуты. Мне они тут и не нужны – я хочу быть одна. – Здравствуй, мама... Мой свадебный букет ярким пятном выделяется на фоне серого надгробия. Здесь всегда есть цветы – папа очень тщательно следит за этим. В этот раз я сама хочу подарить их. – Ты ведь видишь меня... Опускаюсь на колени, забывая про неудобное белоснежное платье. Повторяю про себя знакомую с детства эпитафию, оставленную на темном камне. Вожу по буквам пальцами и опять ощущаю родной запах. Годы жизни и смерти. Их нет. Просто имя. «Регина Миллс. Мать. Жена. Королева». Не хочу говорить. Она рядом. Я точно знаю. Нет, не та, что пугает до сих пор всех своим именем. Не та, что оставила память о себе сильнее, чем кто-либо. Не та, что ворвалась сказкой в эту несказочную жизнь. Величественная. Гордая. Сильная. Пришла и ушла Королевой. Всегда говорю с ней – в любых ситуациях спрашиваю совета, и она подает знак. Будто кто–то водит меня мимо тревог, проблем, бурь и провожает в тихую гавань. Вдалеке слышится громкий голос. – Милая... – Папа нервничает больше меня. Был готов даже в церковь со своим луком ехать. Может, боялся, что придется жениха подгонять, – рассказываю ей. Из-за настойчивого голоса отца спешу подняться. Ни в одной из баллад не написано, как разбойник Робин Гуд не любит ждать. Видимо, это теперь знает только наша семья. – Он хороший... – задерживаю взгляд на надгробии. Прощаюсь, наслаждаясь незримым присутствием. Жду, надеясь, что могу услышать ответ на мои слова. – Ты ведь знаешь... Убегаю к отцу и стараюсь уже не оглядываться. Знаю, что там никого нет. Да и не надо мне ее видеть. Хватит и того, что живет в моем сердце. Неожиданно слышу – или это мне только кажется – то, ради чего и приходила. Теплый ветер, играясь, эхом несет по кладбищу величественный и нежный голос: – Моя девочка...