Тайм краш

Джон не любит, когда его партнер дурачится вне съемочной площадки, поэтому, когда Дэвид выпрыгивает из-за угла и начинает освещать его звуковой отверткой, всего лишь отмахивается, продолжая путь. Внезапно на плечо ложится тяжесть, толчок к стене, дыхание сбивается от неожиданности. А голос, одновременно тихий, как шёпот ветра и ужасный, подобно рёву бури, спрашивает: – Что же ты собрался захватить сегодня, Мастер? Джон глубоко вздыхает, возвращая себе контроль над ситуацией. В такт биению сердца стучит мысль: «Ты бы так под объективами выкладывался, шотландец», но, видя, что приятель в ударе, решает подыграть и отвечает самой безумной из своих улыбок: – Одно путешествие, и может быть, сегодня никто не пострадает. Дэвид отстраняется, смотрит оценивающе, и наконец, кивает головой, соглашаясь со своими мыслями. Джон ждет смеха и хлопка по плечу, но его тащат за собой, крепко держа за руку. В соседнем переулке между боковой стеной маленького кафе и задней стенкой букинистического магазинчика стоит синяя деревянная полицейская будка шестидесятых годов. Пока Джон растерянно соображает, как Дэвиду удалось утащить реквизит со съемочной площадки, тот открывает дверь и затаскивает своего нежданного спутника внутрь деревянной будки. Дэвид, как Дэвид – может быть, чуть более гиперактивный, чем раньше, будка, как будка, если бы не одно но: она внутри больше, чем снаружи. Пяти минут, в течение которых Дэвид (Доктор?) священнодействует вокруг консоли, выставляя координаты путешествия, Джону категорически ни на что не хватает. А за дверями уже 75 век, как любезно сообщил его провожатый. – Яблочная трава-хамелеон и летающие автомобили в стиле ретро опять на пике популярности. Джон Симм, актер из двадцать первого века, заворожено смотрит вверх – в 75 веке небо стало рекламным полотном, и на темно-сером фоне от одного края горизонта до другого парит монструозный по размерам слоган, и, оглушенный увиденным, медленно опускается на колени. Доктор (или все-таки Дэвид) наблюдает за ним с улыбкой. Там где одно приключение, там и два, и три. Но даже самой прекрасной песне приходит конец. Джон Симм уходит, заставив Доктора напоследок поклясться внуками и Секси, что он обязательно изобретет способ безопасно активировать кнопку в изолированной кабинке с повышенным радиационным фоном. Последнее путешествие окончено, исчезающая Тардис скрипит на прощанье. Джон Симм, актер из двадцать первого века забыл, что для Доктора пара веков – не крюк, а уж промахнуться на пару миров и десятилетий, высадив его в шестидесятых годах двадцатого века – вообще пустяк. Дэвид любит хорошие шутки, поэтому, когда Джон хватает его за рукав и тащит в подсобку, не кричит и даже не слишком сопротивляется, заинтригованный происходящим. – Где Твоя Т.А.Р.Д.И.С.?! Свою роль Дэвид помнит неплохо: – Ты можешь быть таким замечательным… Джон вздрагивает, словно его ударили, и резко прижавшись всем телом, втягивает, нет, жадно поглощает запах, точно животное. Растерянный Дэвид все ещё играет свою роль, проникновенно убеждая мегалобезумца: – Ты гений… чистейший брильянт, и я… Отступив на шаг, Джон смеется: – Где Мой Доктор?!! Дэвид растерянно моргает: с Джоном определенно что-то не так. Пощечина получается совсем не звонкой, зато по-настоящему болезненной: – Слушай Своего Мастера! Где ОН?!! – Просто остановись, просто остановись… – Дэвид произносит слова уже не в контексте роли, не на шутку встревоженный тем, насколько глубоко приятель вжился в образ: глаза лихорадочно блестят и по лбу стекают струйки пота – кажется, он болен. – Тебе нужен доктор. Джон смеется над двусмысленностью фразы, и отдает в пустоту приказ «Взять его». Пока появившиеся из ниоткуда, закованные в черные скафандры-доспехи бойцы тащат его к автомобилю, Дэвид понимает, что Джон не болен – он безумен. В большом особняке Дэвид впервые видит скелет человека без всяких рентгенов. Джон, вернее, Мастер, смеется. Ему нужны Тардис и Доктор. У Дэвида нет ни того, ни другого, но, хорошая новость, он может быть Доктором. В древности ацтеки играли в «ток-а-ток», своеобразный протофутбол: игру жесткую и крайне травмоопасную, а в конце ещё и оканчивающуюся жертвоприношением проигравшей команды. В их игре правила такие же, только немного жестче: стоит Мастеру на миг усомниться, что перед ним не Доктор, и раздавались дикие крики, ломались кости, один раз были серьезно повреждены колени, локти и бедра. Мастеру, который точно знает, что стоящая перед ним обезьянка не может быть Доктором, доставляет удовольствие игра со столь жестокими правилами.