Игра

Это был конец. Просто. Конец. Для кого конец манги, а для кого конец всего. Персонажи, многим из которых казалось, что их лишили не только самого дома, но и места, где можно было согреться в непогоду, переглядывлись, перешептывались и откровенно не понимали, что теперь с ними будет. Реакция на конец была разная. Кто-то обрадовался долгожданной свободе, кто-то ломал голову над тем, что теперь делать и куда идти, кто-то расстроился, кто-то просто предпочел держать свое мнение при себе. А после появился он. Для кого спаситель, для кого просто подозрительный, хоть и ничем не примечательный тип. Никто не знал, как его зовут, неизвестно было, откуда он пришел. Загадочно поблескивая очками, он сделал предложение, от которого отказались лишь те, кто уже давным-давно смирился с концом хотя бы своего участия в манге. Предложение, с одной стороны, было невероятно, а с другой — почему бы и нет? Незнакомец, многим показавшийся несколько дерзким и надменным, предложил всем попробовать себя в роли актеров театра, как бы странно ни звучало сочетание "в роли актеров". Впоследствии человека этого стали звать просто, ясно и без вкуса – Режиссёр. Он всегда спешил, покуда опаздывал, однако успевал везде и всюду, а многим даже казалось, что он умудряется находиться в нескольких местах одновременно. В постановке той комедии, в которой выпало участие именно этим троим, было всего три героя, поэтому все сходилось, и, как говорится, больше им был никто не нужен. Однако эти самые три участника... Точнее, двое из них кидали друг на друга полные плохо скрытого презрения взгляды, в то время как третий чесал то затылок, то подбородок и явно не понимал, какого черта он делает именно с этими двумя. Третий участник, кстати, не имел ни малейшего представления, с каким трудом этим двоим давалось хотя бы видимое спокойствие. И какому только идиоту пришел в голову такой актерский состав? Хотя "идиот" тут был ни при чем. Просто при формировании актерских трупп эти трое оставались последними, посему их и просто записали в один состав. На самом деле, этот третий участник видел, что атмосфера накалена и между этими двумя разве что воздух не искрит от напряжения. Но ему было, вообще-то, все равно. Единственное, что, пожалуй, его волновало – уж если эти двое все-таки поубивают друг друга, то пусть лучше это сделают до того, как он выучит текст, поскольку вряд ли на их места возьмут кого-то другого, покуда уже все заняты, а значит, комедия накроется медным тазом, и все его труды пропадут даром. Со сценарием комедии все трое уже ознакомились. Правда, роли еще пока распределены не были. Режиссёр предложил положиться на случайность и свою будущую роль вытянуть. Проще говоря, этот хитрый жук просто решил скинуть с себя ответственность, дабы тот, кому достанется единственная женская роль из трех после не свернул ему шею. Суть комедии была проста: действия происходят в начале XIX века, некая донья Уррака, праведная и добродетельная дама, борющаяся за спасение души, из-за уловки своего духовника, преданного инквизитора брата Бартоломе, выдает автора пасквилей против короля Испании, своего возлюбленного дона Пабло. Однако после, убив своего духовника, Уррака успешно вызволяет Пабло из тюрьмы инквизиции. Вот и вся суть. Всего две сцены. Если бы в постановке участвовали другие люди, то двое пришли бы в ужас от того, что именно Учиха Мадара вытянул женскую роль. Но поскольку участвовал тот, кто, собственно, участвовал, то сей акт удостоился лишь надменного хмыка Сенджу Тобирамы и пожимания плечами Хидана. Последний, кстати, к своей несказанной радости, вытянул роль того самого духовника. А вот это уже заставило-таки Тобираму нахмуриться и опасно сощуриться, а Мадару поморщиться и вопросить самого себя: "Какого ж черта?" Одним словом – какая-то злая ирония. Сенджу Тобираме досталась роль возлюбленного Учихи Мадары. Ха-ха. Не смешно даже. В коридорах театра теперь можно было наткнуться на совершенно необычные сцены. Допустим, Акасуна но Сасори, облаченный в льняную рубаху, камзол, свободного покроя панталоны из тафты и черную треуголку с неизвестной птицы красным пером и рычащий: "Ар-р-р... Тысяч-ча чертей ... Ар-р...". Итачи Учиха, свободной рукой периодически поправляющий тунику заодно с тогой, и величественно, но и с толикой раздражения повторяющий: "В этом Цезаре – много Мариев". Или, скажем, Какузу. Его редко кто видел, а кто видел – сочувствовал. Бывшего казначея всея Акацуки облачили в костюм то ли лакея, то ли дворецкого, который был ему настолько не впору, что он буквально-таки шагу не мог сделать без того, чтобы с костюма не отлетела какая-нибудь пуговичка. Правда, его роль и не предусматривала никаких движений. Какузу просто должен был весь спектакль стоять в глубине сцены, а в конце громогласно объявить: "Вас давно уже ждут, мсье". На репетициях Хидан старался не вставать между двумя другими участниками. Опасался, что его сглазят к чертовой матери. Да и дважды к тому же. Атмосфера на репетициях была напряженной. Проблем было не просто много, а ужасно много. Казалось, проще распустить их труппу, чем добиться хоть какого-то успеха. И однако Режиссёр упорствовал. Но и актерам было упрямства не занимать. Хидану было откровенно плевать, что его герой говорит чуть с придыханием и воодушевленно, язычник продолжал зачитывать свои реплики тоном язвительного циника в плохом настроении. Тобирама тоже закрыл глаза на то, что его герой — веселый авантюрист, альбинос говорил или тоном диктора Левитана, или тоном зачитывающего эпитафию. Единственное, что ему, пожалуй, удавалось – фраза: "Женщина и деньги всюду пройдут", обращенная к Мадаре. Учиха в ответ на это вместо "Легче мне разжечь огонь твоего костра, язычник!" чуть дальше по тексту шипел: "Легче мне твои яйца пластмассовым ножом отрезать, гад". Концовка же не выходила совсем. Видя, как Мадара-Уррака заносит над ним какую-то палку, так как кинжал, даже деревянный, Учихе не доверили, да с таким лицом, что Тобирама попросил его натянуть на голову бумажный пакет, Хидан-Бартоломе бухался на колени и вопил: "Да! Бей меня всего и полностью!" А какое светопреставление началось, когда Режиссёр настоял на репетиции в костюмах. Хидан в черной рясе выглядел жутко, Тобирама больше походил не на испанца, а на выбеленного турка, а Мадара, которого облачили в какое-то даже чересчур свободное платье, дабы скрыть мужскую фигуру, все-таки еще и затянутый в корсет, был похож на... мужчину, которого заставили одеть платье. Тобирама с досадой тогда про себя отметил, что, вряд ли, конечно, но если придется куда-то бежать, то Учиха схватит свой длиннющий подол в руки и умчится гораздо дальше, нежели он. Хотя дальше всех убежит, понятно, Хидан, который хоть и жаловался, что у него все и везде чешется, но двигался свободно. Сегодня Хидан чуть задержался со снятием себя рясы и последующим сдатием ее в реквизит, посему язычник возвращался с поздней репетиции последним. Проходя мимо какого-то и богом забытого технического ответвления, он застыл, различив с недавних пор знакомые голоса: — Так, руки свои убрал, — Мадара, казалось, был донельзя возмущен. Что-то зашуршало. — Поздно, — лаконично отозвался не кто иной, как Тобирама. "Че за?.." — только и подумал Хидан, тряхнув головой и невольно подходя ближе, но благоразумно не заглядывая за угол. — Руки, твою мать! — Не верещи... — судя по раздавшемуся следом звуку, кто-то кого-то ударил. — А еще раз дашь мне по лицу... — Руки! — Да что ж такое... — что-то тем временем вновь зашуршало, после послышалась бодрая возня, во время которой кто-то шикнул. — А вот этого не надо. Сенджу, кому говорю? Не... — Подвязка где? — перебил Тобирама. Тихий шелест ткани, чей-то глубокий вздох. — Выше она, идиот, — звучало беззлобно. — Да где? — Еще выше! Молчание. — Учиха, у тебя крыша совсем съехала? Ты эту подвязку еще вместо трусов бы натянул. Почему так высоко? — Оставь подвязку в покое. Куда ты... Убери руки! — Сюда? — что-то зашуршало в какой раз. — Твою мать! Ты что творишь?! Даже не ду... Нет, вот уж с корсетом точно не прокатит, я его и сам расстегнуть не могу. А ну не рви реквизит! Вновь кто-то активно завозился, Мадара же грязно выругался. — Мог бы и воздержаться от подобных комментариев, — хмыкнул Сенджу. — Вот когда окажешься на моем месте – тогда сам и будешь воздерживаться, — огрызнулся Мадара, — и вообще, ты... — Так? Учиха вдруг зашипел. Не гневно, а скорее как-то показушно раздраженно. — Почти так. Еще один. — А ты сведущ в таких делах, — с едва заметной ехидцей заметил Тобирама. — А ты нет, — бесхитростно отозвался Мадара. Кто-то тяжело выдохнул. Повисла тишина, прерываемая лишь чьим-то тяжелым дыханием и периодическим шуршанием. — Долго еще копаться будешь? — подал голос Учиха минуты через две. — Вообще-то это не мне надо, а тебе. — Ах, заботливый, — приторно-ехидно пропел Мадара. Дальше Хидан слушать не стал. Развернувшись, он решил вернуться на сцену и переждать с полчасика. А то и с часик. От кого-то он уже слышал, что эти двое спят друг с другом. Но не верил, видя их отношения на сцене. И черт их теперь разберет — играют ли они на этой самой сцене, или в своей собственной жизни. И не длится ли эта игра всю жизнь.