лентами

Клара запуталась в алых лентах, которыми он привязал её к себе. Как бы она ни пыталась, у неё не получалось выпутаться из бесконечного лабиринта. И в скором времени она окончательно поняла, что срезать приросшие к коже ленты с постепенно ломающегося тела ей ничуть не хочется. Потому что без них и неба не видно. Только пугающая темнота. И никаких звёзд. Клара постоянно думала, это раздражало сначала, а потом и вовсе пугало. В конечном итоге, все «не» и «но» терялись где-то в стонах Клары, в прогибах между его бездумно уставшим телом. Глубоко совсем. Не достать уже. Даже не попытаться. Клара путается в двенадцати лентах, обвязанных вокруг неё им — нагло, бесстыдно, собственнически, словно он без колебаний утверждал, что она — его. Клара путается в понятиях, Клара путается в себе, выпивая вытянутый стрункой бокал красного вина, ласкающего горло. Бархатная жидкость разливает по крови стучащее в висках желание дотронуться рукой до этого невозможного сияния, шедшего из самого извне. Слова матери о пролитых слезах пропадают зыбкой дымкой, и Клара идёт вперёд, навстречу Доктору и его лентам, чтоб обвязаться с ним ещё теснее, ещё ближе. Подходя к нему, Клара видит взгляд проголодавшегося хищника. Он хватает её, прижимает к себе — тонкую, пластичную, изящную. Доктор прогибает её под себя, и Кларе остаётся лишь подчиниться, ловя губами холодный воздух. Доктор кусал губы — медленно, тягуче, и её в жар бросало от каждого укуса. Ядовитого. Пустившего корни глубоко внутрь неё. Оставлял дорожку влажных поцелуев по гладким ладоням, и ноздри тонкого носа вздрагивали — дразняще, легко, как у куницы, и он замечал это, каждое проявление безмерной и пьянящей грациозности. Вцеплялся в подставленный плавный изгиб шеи, рассыпая пеплом приторно-сладкую судорогу. Клара не успевает за яростным колесом жизни, опаздывает за временем и рука её остаётся сорванной в тумане. Кружка кофе пустеет, как и она. Он спутал её давно, привязав к себе почти намертво. И чем дольше Клара была с ним, тем крепче обвязывались синие ленты — цвета звёздных линий, окутавших млечный путь, цвета его глаз, цвета ТАРДИС — вокруг и поперёк фарфоровой фигурки, наказывая перестать оглядываться назад, к страшно-обыденному прошлому. В каком-то смысле он спасал её, свою Невозможную девчонку. Если он решит отвязать её от себя, она упадёт с пропасти, канет в глубину прогнившего самозабвения. И ногтями раскраивая по швам пульсирующий череп и угрожающе сдвигающиеся стены этой пропасти, Клара бы не дотянулась до него. Ведь ленты порваны — и путь, начертанный ею угольками тёмными, как смоль — оканчивается тоже. В какие-то моменты они становились путами, сдавливающими горло, и Клара дрыгалась, металась пойманной бабочкой, подхваченная твёрдыми, покрытыми сотней трещинок руками. Ей дико хотелось освободиться от них, от него, подальше и сорваться в бездну. Путаются невидимые линии, путаются под ногами жизни. Клара излишне много гуляет под луной, расплывается в наивно-детской улыбке, когда видит, как та расширяется, ожидая выпустить своего птенца в первый полёт. Она звонит по забвенному номеру, битый час сидит в углу, слушая примитивную песнь глухого гудка. Клара кружилась, вращалась, вертелась, как ветряная мельница, бешено и не переставая, обвязанная кровавыми лентами, которые Доктор тянул, когда ему было нужно, словно кукловод. Руки её дрожали, костяшки пальцев белели, но она старалась убедить себя, что это не из-за того, как протяжно и неторопливо сдавливали посиневшую шейку, как внезапно брали волосы, приказывая откинуться в жалобном стоне. Дёргал струны покрывшейся пылью арфы, не слыша её кратких криков, двигал ниточки, вынуждая её крутиться в неистовом, жарком пульсе его двух сердец, успевая лишь ловить мокрый, нахальный, до судорог притягивающий поцелуй у лопаток. Кукловод исчезал в темноте, оставляя Клару одну. Всё-таки он возвращался, отдавая ей всего себя без остатка. С ним ей было мученически странно и невыносимо легко. Клара продолжала держаться на лентах, выплясывая рваные ритмы на выжженных костях. Кукла не сразу заметила, как ленты — нежные, из самого чистого шёлка становились тяжёлыми оковами, что прогибали ей спину, заставляя неотрывно стонать и изгибать позвоночник в ломкой пружинке. И слёз больше нет, они высохли и превратились в остывшие русла, куда Клара мешками выкидывала оставшиеся крупицы совести, воззвавшие её прекратить это. Клара из всех сил старается верить в то, что выиграет у него и всей галактики себя. И уйдёт с чистой совестью. А он любил рушить её надежды, это она ещё поняла при первом взгляде. Её трофей улыбается — безумный оскал и морщины у уголков глаз. Нестареющий бог, да? Кларе не терпится покорить одну необузданную стихию, которая противится ей поддаться. Зависимость от красок постаревших стен и ярких звёзд. Руки-ленты сгребают маленькую Клару в охапку так крепко, отчего она задыхается, тихо-тихо хрипит, чувствуя вогнанные под кожу со всех сторон обоюдоострые клинки. Серые, как нахмуренное небо перед грозой, волосы мягко щекочут ей лицо, и она на чуточку забывается, засыпая на его коленях без должной капли снотворного. Отчего-то Кларе так легко самой себе признаться, что Доктор манит к себе хуже тех самых галактик и сияющих планет, которые он стремится показать ей. Она подсела на него, определённо. Сидящая в коконе из спутанных лент Клара твердит себе, что это точно последняя ночь, пишет Дэнни смс, что уезжает к отцу. Пускай, шипит про себя девочка-ленточка, завязывается у самых рёбер повелителя времени. Клара будет путаться в сотканных из блудных душ лентах, во вкусе глупого вина и целовать Доктора так, как никогда раньше никого не целовала. Клара сбивает кулаки в кровь, потому что снова слышит этот самый невозможный звук у своей квартиры.