Полночь

Секундная стрелка неумолимо приближалась к цифре двенадцать, и сердце женщины отсчитывало удары вместе с ней, подчиняясь чёткому ритму. Шесть, пять, четыре, три, два, один… Полночь. Старинные часы на каминной полке пробили двенадцать раз, и последний удар звоном набата разнесся по многочисленным коридорам белого особняка, заглядывая в каждый угол и отдаваясь эхом в его пустых комнатах. Этот дом был единственным, чьи окна не светились, переливались огоньками гирлянд, в новогоднюю ночь. Он будто существовал в другом измерении – мрачная и безмолвная громадина, абсолютно пустая и безжизненная, невесть как оказавшаяся посреди тёплых и уютных домиков, где слышались восторженные голоса, смех и звон бокалов. Проклятье было разрушено, годы заточения остались в прошлом, и жители Сторибрука с нескрываемым удовольствием смотрели, как после двадцати восьми лет хмурой осени город, наконец, преображается: как блестят покрытые инеем деревья, как замерзает пруд в парке, как покрываются узорами окна. Прославленный в песнях ветер перемен пробирал до костей, завывая в трубах и бросая в лицо горсть колючих снежинок, но никто и не думал жаловаться на внезапную смену погоды. Сейчас даже самый лютый холод не мог потревожить горожан: их сердца были согреты надеждой на светлое будущее, которую смог подарить последний удар башенных часов. Он ознаменовал наступление нового года и новой эпохи в жизни маленького городка, не отмеченного ни на одной карте, но оттого не менее реального. Это была волшебная ночь с привкусом победы на кончике языка, с запахом морозной свежести и долгожданной свободы, с предвкушением долгих лет умиротворения и покоя. А для женщины, что сидела в тёмной гостиной, эта ночь была началом конца. Напитки отдавали горечью, еда – плесенью, и даже дьявольский огонь в тёмных колдовских глазах не мог растопить смерзшееся в ледяную глыбу сердце. И звуки праздничных салютов за окном – словно разорвавшиеся в воздухе бомбы, осколки которых превратили её идеальный мир в руины, покрытые пылью и пеплом. Регина поднесла к губам бокал и сделала глоток, уже не чувствуя ни вкуса, ни запаха коллекционного вина, которое откладывала на особый случай. Что ж, случай и вправду выдался особый. Она окинула взглядом темную комнату: накрытый на двоих стол, нетронутые праздничные блюда, догоревшие свечи, яркая подарочная коробка с надписью «любимому сыну», пустой стул напротив. Генри так и не пришёл. Должно быть, он сейчас на соседней улице, веселится в компании Белоснежки, Принца и пресловутой Спасительницы. От мысли о том, что Генри сейчас с ними - смеется над их шутками, радуется подаркам, дарит свои улыбки и объятья, уплетает приготовленный Снежкой праздничный пирог и называет «мамой» другую женщину - внутри всё переворачивалось, вызывая головокружение и легкое чувство тошноты. Она не винит сына, никогда не смогла бы его обвинить, и вся ярость Злой Королевы обращается на семью Белоснежки. Это всё они. Они отобрали всё самое дорогое, оставили ни с чем, разрушили её жизнь, не оставив камня на камне. Разбили её ледяное сердце на тысячи мелких осколков. И никто не придёт, чтобы помочь ей склеить их заново. Регина залпом осушила бокал и задула последнюю свечу. Никто не придёт. *** Услышав пронзительный писк сработавшего таймера, Регина подхватила со стола полотенце и открыла духовку, чуть поморщившись из-за хлынувшего оттуда горячего воздуха. Яблочный пирог был, как и всегда, идеален: пышный, ароматный, с хрустящей коричневатой корочкой и – на этот раз - полным отсутствием яда. Женщина переложила его на красивое блюдо и, не сдержав самодовольной улыбки, с чувством выполненного долга сняла с себя фартук. Покосившись на часы, Миллс поняла, что у неё осталось не так уж много времени на подготовку, и поспешила в гостиную, в очередной раз напоминая себе, что сама всё это затеяла. Поддалась минутной слабости, уговорам Белоснежки, умоляющим глазам сына и отчаянному желанию не быть одной в этот Новый Год. И вот теперь женщина, некогда носившая имя Злой Королевы, стояла посреди увешанной гирляндами и бумажными снежинками гостиной, в углу которой красовалась огромная сверкающая разноцветными огнями ёлка, а в центре – покрытый белоснежной скатертью стол, который ломился от напитков и закусок. Вместе с домом преобразилась и хозяйка: из глубин зазеркалья на Регину смотрела женщина в облегающем красном платье и туфлях на умопомрачительно высоком каблуке, с идеальной укладкой и обжигающе-алым росчерком губ на бледном лице. Она выглядела так, будто ей есть дело до всей этой праздничной чепухи. Будто всё еще не потеряла надежду. Бросив взгляд на ёлку, женщина увидела рядом с ней гору купленных накануне подарков, и, несмотря на охватившее её волнение, широко улыбнулась. Представила, как обрадуется Генри пишущей машинке (похоже, любовь к сказкам не прошла даром – совсем недавно у юноши обнаружился невероятный талант к сочинительству), как удивится Белоснежка коллекционному изданию рассказов Артура Конан Дойла, как посмеется Эмма над новой мишенью для дартс (взамен той, что Регина спалила дотла, узнав, чем на самом деле занимается шериф в рабочее время), как пойдёт Нилу вельветовый синий костюмчик, доставленный позавчера из Бостона. Как приятно будет увидеть восторг на лицах близких людей. И пусть от объятий Снежки всё еще сбивается дыхание и дрожат руки, в ответ на фамильярный тон Эммы нестерпимо хочется что-нибудь съязвить, а ободряющая улыбка Дэвида приводит в замешательство, именно эти лица встают перед глазами Регины при упоминании слова «семья». Они помогли ей подняться на ноги и начать жить дальше, когда казалось, что битва уже проиграна. Когда поиски Автора зашли в тупик, Королевы Тьмы захватили власть в городе, а обращаться за помощью было решительно не к кому. Когда она потеряла веру в счастливый конец, прощаясь у городской черты с человеком, без которого, казалось, перестанет биться сердце. Не перестало, но оказалось, что от этого только хуже. Регина окинула взглядом стол, бегло пересчитав количество приборов. Семь. Боль нахлынула внезапно, накрывая её с головой, не давая вздохнуть, заставляя сознание раскалиться добела, а сердце - биться в два раза быстрее. В последнее время приступы участились, но Миллс умело скрывала их от окружающих и не позволяла стону сорваться с губ, даже когда жжение в груди становилось невыносимым. Единственный способ пережить эти десять секунд – расслабиться и подождать, пока боль утихнет. Нет, не уйдёт совсем, лишь притупится, затаится на несколько часов, чтобы потом наброситься с новой силой. От этой боли нельзя было освободиться – ни убежать, ни забыть, ни утопить в бокале. А раз так – что она теряет? Нет. Нет. Нельзя. Разве жизнь не преподала ей урок? Разве не объяснила, что надежда – лишь пустая трата времени и сил? Регина замерла на несколько секунд, а затем, поддавшись соблазну, дрожащей рукой положила на стол ещё один прибор и сокрушенно качнула головой. Должно быть, она сошла с ума. Пальцы сами потянулись к столу, собираясь всё же убрать лишнюю тарелку, но громкая трель дверного звонка заставила женщину отвлечься и поспешить в коридор, морщась от дребезжащего, режущего слух звука. В последнюю секунду отчаянную голову мэра Сторибрука посетила непрошеная мысль: не лучше ли притвориться, что никого нет дома. Избежать глупых речей и натянутых улыбок, поздравить Генри по телефону и… Регина решительно встряхнула волосами, будто пытаясь избавиться от ненужных сомнений. Ни за что. Ещё раз она не переживет подобное. Образы тёмной пустой гостиной, догоревших свечей и нераспакованного подарка стояли перед глазами так ярко, что женщина ускорила шаг, словно до смерти боялась опоздать и увидеть в дверном проеме лишь пустоту. Вместо этого коридор наполнился смехом и громкими криками, в носу защекотало от резкого запаха пряностей и хлынувшего в дом морозного воздуха, а Белоснежка бросилась вперед, обнимая мачеху прежде, чем та сумела возразить. - С Новым Годом! Проявление чувств (разумеется, если это не касалось ненависти и страшных проклятий) никогда не было сильной стороной Регины, и первые, предпринятые несколько лет назад попытки принцессы сблизиться были приняты Королевой в штыки, только расширяя и без того огромную пропасть между ними, но Снежка даже не думала сдаваться. Мягко отступала, старалась не давить, только улыбалась и повторяла время от времени: «Послушай, это же как спорт. У тебя было маловато практики за последние несколько десятилетий, поэтому вернуться в прежнюю форму будет тяжело, но парочка тренировок – и сердце, как любая мышца, само всё вспомнит». Белоснежка с самого детства свято верила, что объятья могут решить любую проблему, и если пять лет назад Миллс готова была с ней поспорить, то сейчас лишь послушно обняла девушку в ответ, безмолвно признавая её правоту. - С Новым Годом, - едва слышно пробормотала Регина, чувствуя, как дышать становится чуточку легче. *** Её постоянно дергали, обнимали, поздравляли, благодарили, и сначала это вызывало только раздражение, но вскоре Регина уже охотно болтала со Снежкой, заливисто хохотала над глупыми шутками Дэвида и ловила на себе изумленные взгляды. Тут же замолкала, будто её поймали на чём-то неприличном, но через пять минут снова была не в силах сдержать громкий и искренний смех – её будто наполнили счастьем до самых краев, и теперь оно бурлило внутри, как пузырьки в бутылке с шампанским. Может, виной тому был крепкий алкоголь (безусловно, женщина списывала всё на него), а может, Королева Пустоты, наконец, нашла своё место в жизни. Осознала, что рядом с ней были, есть и всегда будут люди, которым не все равно. Которые позаботятся о ней и о которых хочется заботиться ей самой. Которые врываются в спокойную, размеренную жизнь, переворачивая её с ног на голову, внося полную неразбериху, превращая в ураган красок, эмоций, действий и слов. Но разве столетний штиль способен сравниться со старым добрым штормом, который сбивает с ног и одновременно дарит второе дыхание? Женщина и сама не заметила, как прошли эти два часа, наполненные улыбками, глупыми спорами, захватывающими рассказами и взрывами беспричинного хохота. Бокалы пустели так часто, что их не успевали наполнять, огромные запасы еды, которыми, казалось, можно накормить целый город, уже почти закончились, от громких, не замолкающих ни на секунду голосов уже звенело в ушах, а особняк из пустой громадины превратился в тесную комнатушку, где нельзя было найти свободного места и все постоянно сталкивались друг с другом, наступали на ноги, ударялись локтями и никак не могли разойтись в узких коридорах. Должно быть, вот что значит – иметь большую семью. Не иметь возможности побыть наедине с собой, не позволять себе строить собственные планы, сходить с ума от беспорядка вокруг, постоянно раздражаться и ворчать, избегать надоедливых родственников, мечтать об уединении и покое... Но при этом постоянно скучать во время разлуки, всегда ощущать себя частью чего-то большего и знать, что одиночество – это не про тебя. От одного лишь взгляда на пустой стул улыбка Регины погасла. Для полного счастья ей не хватает одного-единственного… Услышав внезапный звонок в дверь, все замерли, обрываясь на полуслове. …человека. - Ты кого-то ждёшь? - Эмма непонимающе уставилась на Регину, впервые заметив лишний, восьмой стул. - Нет. Понятия не имею, кто это может быть, – женщина отчего-то смутилась и опустила голову, пряча глаза. Сердце гулко билось в груди, мешая мыслить здраво, и в голову лезла разная чушь: от вежливых злодеев, которые решили познакомиться, прежде чем разнести дом по кирпичику, до запоздавшего Санта-Клауса. Все, что угодно, лишь бы не думать о том человеке, который никак не может сейчас стоять на пороге её дома. Во рту пересохло, сознание моментально затуманилось, но Регина усилием воли остановила начинающийся приступ, концентрируясь на ступеньках. Раз, два, три. Дверь. Поворот замка. Щелчок. - Привет, дорогуша. - Голд, - выдохнула она. Назвать этого мужчину Румпельштильцхеном язык бы не повернулся: постаревший, тяжело опирающийся на трость, на лице – ни тени былого могущества и презрения, лишь глубокие морщины и усталый взгляд карих глаз. Его лишили магии больше трёх лет назад - не смогли простить союза с Королевами Тьмы, но больше всего - ужаса, который обрушился на город с их появлением. С тех пор Регина мало слышала о Тёмном - только то, что он живет в уединении, зарабатывая на жизнь продажей всех своих реликвий, а Белль к нему так и не вернулась. - Что тебе здесь нужно? – Миллс не думала, что может ненавидеть старого мага еще больше, чем прежде, но вспоминала сожженные леса, опустевшие улицы, разграбленные дома горожан, обескровленный за годы борьбы Сторибрук, и не смогла сдержать злость в голосе. - Поздравить с Новым Годом, - пожал плечами мужчина, - И дать один совет. Последний. Как учитель своей ученице. - Мне не нужны твои советы. И ты давно уже не мой учитель, - бросила Регина, собираясь захлопнуть дверь, но он резко выставил вперед трость. - Тогда, у городской черты… Я говорил правду. Я хочу, чтобы ты была счастлива. - Это не помешало тебе заявиться в Сторибрук в компании этой безумной троицы и разнести здесь всё, - поморщилась женщина и скрестила руки на груди, словно пытаясь отгородиться от своих чувств, запрещая себе испытывать к Румпельштильцхену жалость или сострадание. - Мы с тобой так долго искали свой счастливый конец, - тихо произнес Румпель, и в его надломленном голосе слышалась бесконечная тоска, - Посвятили всю свою жизнь этой войне без победителей и проигравших... И чего в итоге достигли? - К чему ты клонишь, Голд? - тяжело вздохнула Миллс, поторапливая его, но Темный будто бы не слышал её слов, углубившись в собственные мысли. - Мы не понимали, что виной всему – не рок и не предопределение, и уж точно не мифический Автор. Мы сами – творцы своей истории, Регина! - лицо мужчины помрачнело, но в его глазах вспыхнул яркий огонь, - И мы сами превратили собственную жизнь в ад. Долгие годы мы жили прошлым, желая отомстить за всё, что у нас отняли, за причинённую нам боль, за совершенные ошибки, за вещи, которых мы были достойны и не смогли получить… А настоящая драгоценность всё это время была под носом, но мы отказывались видеть её. - Мам, кто там? – донесся издалека голос Генри, но женщина не обратила на него внимания, боясь отвести взгляд от мага. - У меня было всё, чтобы стать по-настоящему счастливым: Нил и Белль. Но я потерял их обоих, потому что не смог вовремя признать этого, не смог остановиться и положить конец бессмысленной борьбе. Я позволил призракам ушедших лет - сожалению, злости, скорби, ненависти, боли – решить мою дальнейшую судьбу. Я выбрал прошлое и лишился будущего. - Мам? Всё в порядке? - Мы так привыкли к этой бесконечной борьбе, что не можем просто остановиться и выдохнуть, - Румпельштильцхен говорил всё быстрее, производя впечатление сумасшедшего, - Понять, что мы уже счастливы. Здесь и сейчас. - Всё в порядке, я уже иду, - дрожащим голосом ответила Регина. - Сделай мне одолжение, - Голд внезапно затих и ссутулился, его глаза потускнели, а голос стал едва слышен, - Не повторяй моих ошибок. Никогда не цепляйся за прошлое. Живи сегодняшним днём. Цени каждую деталь, каждую минуту. А когда счастье окажется рядом с тобой – не упусти его. - Голд, зачем ты всё это… - Мам? – снова позвал Генри, и женщина обернулась на голос, - Скоро полночь! - Дай мне пару минут, - крикнула она в темноту коридора, - Я хочу только… - Регина бросила взгляд на то место, где стоял Голд, и обомлела. Тропинка перед домом была пуста. Темнота, закрытая калитка и ни одного следа от ботинок на свежем снегу. Она уже собралась было захлопнуть дверь, проклиная собственное воображение и принесенный Крюком невесть откуда ром, когда заметила у калитки тёмный силуэт. - Голд? – наудачу позвала женщина, в эту же секунду понимая, насколько окажется неправа. Забывая дышать, Регина молча смотрела, как мужчина медленно идет по ведущей к крыльцу тропинке, как поднимается на ступеньки и, наконец, выходит на свет. Десятки, сотни, тысячи раз она представляла себе этот миг, мечтала о нём, продумывала до мелочей, но никакая фантазия не смогла сравниться с реальностью. Он стоял в полуметре от неё: с запорошенным снегом воротником куртки, взлохмаченными волосами, легкой улыбкой на губах, одновременно счастливый и несчастный, спокойный и взволнованный, близкий и далёкий. Слишком реальный для призрака, слишком призрачный для реальности. - Привет, - его голос совсем не изменился, и от этого у Регины подкосились ноги. Все эти годы она жалела о стольких словах, которые не смогла, не успела сказать, грезила о возможности исправить это, но сейчас все подготовленные речи мигом вылетели из головы, оставив в сознании звенящую пустоту и недоверчивое «это невозможно». - Это невозможно, - эхом повторила женщина, недоверчиво оглядывая его с ног до головы. - Это я. Я здесь, - Робин сделал шаг вперед, и женщина смогла рассмотреть новые морщинки у глаз – следы улыбок, которые она упустила. Регина лишь плотнее сжала губы, не в силах снова обрести потерянную пять лет назад надежду и позволить себе поверить в то, что еще несколько минут назад казалось несбыточной мечтой. - Я здесь, - повторил Локсли и дотронулся одетой в кожаную перчатку рукой до её предплечья, будто пытаясь убедить, что реален. Ощутив на своей коже прохладное прикосновение, Миллс едва заметно покачала головой. Не так. Этого недостаточно. Она накрыла его руку своей ладонью, и медленно, не отводя взгляд от лица разбойника, стянула с неё перчатку. Затаив дыхание, женщина легонько коснулась пальцами его запястья, будто боялась обжечься… а затем, осмелев, обхватила сильнее, чувствуя, как бьется ниточка пульса под её пальцами. Она ощущала его тепло, огрубевшую кожу ладоней, короткий шрам на запястье и сходила с ума от того, насколько Робин реален и близок. Сердце замерло на мгновение, пропуская удар, и женщина уже знала, что произойдет в следующую секунду. Мир вокруг вскипел, размазываясь и улетая за горизонт, виски сжало каленым обручем, воздух не проходил дальше горла, сознание будто плавилось от обрушившихся в одну секунду эмоций. Страх, удивление, радость, гнев, облегчение – все эти чувства закрутились вихрем, обрушились на неё приливной волной, и сдерживать приступ уже не было сил. Регина прижала дрожащие руки к вискам, прикрыв глаза и подчинившись сверлящей боли, которая заполнила её изнутри, вытесняя все остальные мысли и чувства. В ту же секунду талию обвили родные, надежные руки, а чужое дыхание едва заметно мазнуло по щеке, запечатлев на виске легкий поцелуй. Шум в голове моментально утих, спали сковывающие сердце тиски, а тело расслабилось так, что подогнулись колени, и женщина едва не упала на засыпанное снегом крыльцо. Регина вцепилась в воротник его куртки, чувствуя, как капля за каплей страх покидает её, отступая во тьму, и судорожно выдохнула. Пять лет. Пять лет снотворного, обезболивающих, ежедневных сеансов с доктором Хоппером. Сотни сеансов терапии и тысячи таблеток – всё ради поиска лекарства от боли, которая мучила её все эти годы. Про себя Регина называла эту боль «фантомной» - как та, которую испытывают люди после ампутации конечности. Они все ещё продолжают ощущать её, чувствовать: пытаются взять что-то несуществующей рукой или встать с кровати на несуществующую ногу. Женщина ощущала себя такой же калекой, словно её сердце вырвали из груди и отправили за городскую черту вместе с Робином Локсли. Жить без сердца возможно, и чаще всего ей это даже удавалось, но иногда оно напоминало о себе, взрываясь дикой болью, вызывая в памяти воспоминание о мужчине, который навсегда останется его бессменным хранителем. Приступы преследовали Регину днём и ночью, а она заливала их алкоголем, запивала таблетками, ограждалась от них срочными делами и обыденной чепухой, но никак не могла избавиться. Оказалось, что необходима была самая малость… Знакомый запах, ощущение сухих губ на виске и частое биение сердца, которое, наконец, вернулось на своё законное место. - Останешься с нами на Новый Год? – прошептала она в холодную ткань куртки. - Если не потревожу… - Потревожишь? – с легким смешком переспросил Генри, бесцеремонно высовываясь из-за угла, - Вообще-то, мама оставила для тебя место. Накрыла на восьмерых. - Генри, - возмущенно прошипела женщина, не готовая к подобным признаниям, и юноша, напоследок хитро подмигнув матери, снова скрылся в доме. - Зачем? Ты ведь не знала, что я вернусь, - заглянул в карие глаза Робин, заранее прочитав в них ответ. - Я делаю так каждый раз. Это ведь Новый Год, Локсли. Время надежды. На секунду ей показалось, что голос Белоснежки за спиной прошептал: «Четвертак, Регина. Ты должна мне четвертак». *** Девять, восемь, семь… Регина хохотала, глядя на сына, который лихорадочно сжигал бумажку с желанием над бокалом с шампанским, на Дэвида и Снежку, которые отбирали у Нила, должно быть, четвертый за сегодняшний вечер кусок торта, на трогательно державшихся за руки Киллиана и Эмму, на Робина, который весь вечер не отрывал от неё восхищенных глаз… И ей хотелось, чтобы это мгновение никогда не кончалось. Чтобы они навсегда остались такими: счастливыми, беззаботными, смеющимися, верящими в новогоднее чудо. Шесть, пять, четыре… Хотелось, чтобы этот миг растянулся на века и столетия, никогда не стал просто воспоминанием, пыльной книгой на дальней полке сознания. Но он ускользает сквозь пальцы, тает в руках, не дает удержать себя, стремится на волю… Три, два, один… И Регина отпускает его. Позволяет взметнуться ввысь и исчезнуть, навсегда испариться в пахнущем елью, индейкой и сладостями тёплом воздухе. Потому что прошлое должно оставаться в прошлом. И пусть будущее, скрытое за пеленой тумана, таит в себе много неизведанного, много опасностей и падений, она справится с любыми трудностями. Она не одна. Полночь.