Дневник Люсии

      Я такая дура, дневник! Я самая настоящая МЕГА—дура! Из моих глаз не заканчивают капать слезы, и ты почти полностью промок, чернила растекаются прямо после того, как я записываю какое—нибудь слово. Когда—то Шарлотта сказала мне, что я сильная, но теперь я понимаю, что тут была права только Одри. Я жалкая. Я не могу изменить свою жизнь. Я — «лузер».       Четверг был самым наихудшим днем в моей жизни. В пятницу я не пошла в школу, потому что у меня поднялась температура. На самом деле, я специально для мамы разыграла идиотский спектакль и нагрела градусник под лампой. Теперь понимаешь, дневничок, как сильно я не хочу идти в школу?       Ну а теперь мне предстоит рассказать тебе о моей ошибке. Точнее, о моих ошибках, о самых глупых ошибках жалкой девчонки по имени Люсия Шофф.       Если ты помнишь, то я писала про опоздание на урок физической культуры. Там все и произошло. Оказалось, что уроки сдвинулись и на наших двух часах присутствовал класс Гарри. Два класса построили и разделили на мальчиков и девочек. Учитель физкультуры, миссис Гейнер, сказала нам, что сегодня по расписанию волейбол и мальчики будут играть против мальчиков, а девочки против девочек. Я попала в команду к Одри, а ее подружки в противоположную. Они, почему—то, переглядывались и тихонько посмеивались. Не знаю, что на них тогда нашло, но потом я почувствовала это на себе. :(       Гарри не поздоровался со мной, даже не смотрел на меня. Меня для него будто не существовало. Мою грудь разрывала горечь. У нас никогда не было с ним такого. Мы всегда были будто брат с сестрой.       В середине матча между женскими командами я оказалась стоящей напротив Лии. Она хорошо отбивала, у нее получались отличные подачи мяча, и в какой—то момент мяч полетел в меня. Он летел так быстро, что я не успела не то чтобы отбить, увернуться от него! Тяжелый мяч ударил меня прямо в голову. Я чуть ли не упала; послышался свисток миссис Гейнер и мальчишеская команда тоже перестала играть. Я почувствовала, что мои колени подкашиваются, когда наши с Гарри взгляды встретились. У меня было такое ощущение, будто он хотел подбежать ко мне и спросить, все ли у меня в порядке. Вместо него это сделала Одри, заботливо погладив меня по плечу и спросив, не сильно ли ушиб меня мяч.       Я скривила губы, откинув ее руку. Игра продолжилась. Девчонки менялись местами, я оказывалась на разных частях площадки. За десять минут до окончания тайма, когда я стояла напротив Бренды, мяч опять прилетел в меня. На этот раз я покачнулась, и мир будто завертелся в моих глазах. Многие подбежали ко мне, в частности и мальчики, в числе которых был Гарри, а Бренда начала извиняться. Миссис Гейнер сказала, что меня нужно отвести к медсестре. На мое удивление, когда я потирала ушибленную голову, Гарри воскликнул: «Я отведу ее». В моем горле пересохло. Он и правда, это сказал? И на секунду мне показалось, что я услышала расстроенный вздох Одри позади себя. Но миссис Гейнер ответила, что меня отведет Шарлотта, которая сидела на скамейках и не принимала участие в игре, а остальным приказала вернуться к волейболу.       Шарлотта скривила губы и кивком показала мне, чтобы я следовала за ней. Когда мы вышли из спортивного зала, она спросила, насколько сильные по шкале от одного до десяти были эти удары. Я усмехнулась и ответила, что, наверное, они были на хилую семерку.       В пункте помощи меня осмотрела медсестра и сказала, что ничего серьезного. Просто стоит пойти сегодня домой и прилечь на несколько часов, а если не пройдет головокружение, обратиться в больницу. Я поблагодарила ее и вышла из кабинета. Шарлотта сидела на корточках в коридоре и, заметив меня, встала и поплелась к раздевалке. В какой—то момент она заговорила, что было очень странно. Шарлотта не разговаривала и не общалась ни с кем из класса.       «Скажи честно, это все из—за этого кудрявого парня, все эти размолвки с Одри, или же вы и правда ненавидите друг друга?» — послышался ее хрипловатый голос.       «Мне кажется, что и то и другое», — со злостью ответила я: «Я не собираюсь оставлять это просто так. В раздевалке я выскажу ей все, что у меня накопилось». Моя уверенность захлестывала меня. Шарлотта лишь усмехнулась, но потом поддакнула: «Ты имеешь на это полное право. Она мне тоже не нравится».       «Я думала, тебе никто не нравится», — заметила я, убирая с плеча волосы, заплетенные в хвост.       «Ненавижу людей. Ненавижу контроль. Ненавижу общение. Когда—нибудь кто—то обязательно предаст», — Шарлотта скривила губы и повернулась ко мне. Я захотела поинтересоваться: «Даже меня?». «Если ты, конечно, не считаешь себя человеком», — на ее лице появилась лукавая улыбка.       Мы уже почти подошли к раздевалке. «Знаешь, Шарлотта, ты могла бы взять мой номер. Если когда-нибудь захочешь поговорить, то я к твоим услугам», — проговорила я.       «Ты уверена, что мне это нужно?» — Шарлотта открыла дверь раздевалки и, смерив меня взглядом, зашла в комнату. Я так и осталась стоять перед дверью, обдумывая ее слова. Хоть они и были пропитаны насмешкой, но я чувствовала, что нравилась Шарлотте. Мы могли бы стать подругами.       Но оставался еще один момент, который мне нужно было закончить. Я зашла в раздевалку и увидела, что почти все девчонки уже переоделись и ушли. Одри и ее подружек еще не было. Я начала медленно переодеваться, и через минуты три со смехом ввалились те, кого я ждала. На мое счастье в раздевалке осталась только я и Шарлотта, тыкающая в свой телефон в черном кожаном чехле.       Одри, улыбаясь, щебетала о Гарри своим подружкам. Держу пари, что она это делала мне назло. В какой—то момент я просто не выдержала. Я была настроена на неприятный разговор уже давно и с легкостью повернулась: «Какая же ты сука, Одри!».       «Прости?», — она повернулась, подняв одну бровь: «Я только что не ослышалась? «Лузер» назвал меня сукой?»       Я усмехнулась: «Ты переспрашиваешь для того, чтобы твои слова звучали круче, или потому что прикидываешься глухой?». Лия и Бренда захихикали, а я скрестила руки на груди. На самом деле я никогда ни с кем не ругалась, не ввязывалась в драки, но тогда, стоя лицом к лицу с Одри, поняла, что могу запросто выдернуть пару волосков с ее головы.       «Как остроумно», — Одри поджала губы: «Долго готовилась к разговору? Много новых фразочек заучила?». Ее голос звучал саркастически.       «Но знаешь, что, моя дорогая, ты не учла того, что я уже добилась всего, чего хотела. У тебя больше нет друзей, кроме жалкого «лузера» Дилана. Гарри больше не твой друг, он не собирается с тобой общаться. Почему он вообще общался с тобой, не понимаю?» — по ее лицу скользнула усмешка.       Не передать словами, как я ненавидела ее в тот момент. У меня до сих пор громко стучит сердце, когда я вспоминаю те минуты. Тогда я не выдержала и сейчас корю себя за это. Если бы те гадкие слова не вылетели у меня изо рта, сейчас все было хорошо, и я бы не сидела одна дома, жалея себя.       «Может, потому что Гарри влюблен в меня?» — не знаю, почему я сказала это в тот момент, но в моих ушах тогда звенели слова моей мамы: «Мальчики никогда не дружат с девочками просто так».       «Ты не заметила, как он бегает за мной, будто собачка на коротком поводке? Ты никогда не сможешь привязать его так, как я, потому что ты показушная сука, Одри!», — это было не правда! Все мои слова были ложью для того, чтобы сильнее ранить своего врага. Но она вдруг рассмеялась, качая головой.       «Ты, и правда, думаешь, что я такая глупая?», — ее очередной смех заставил меня поежиться. Лия, которая все это время беззвучно слушала, достала из кармана свой телефон, и через секунду я услышала свой голос в записи: «Гарри влюблен в меня! Ты не заметила, как он бегает за мной, будто собачка на коротком поводке? Ты никогда не сможешь привязать его так, как я, потому что ты показушная сука, Одри!».       Я застыла, будто меня окатили холодной водой; спина вспотела. Они не могли сделать это со мной!       «Теперь он точно не будет с тобой общаться, когда услышит это!» — усмехнулась Бренда, когда Лия перекинула ей телефон с записью. И эти девчонки, хмыкнув, вышли из раздевалки, кинув: «Лузе—е—ер!».       Я осела на пол и, кажется, совсем забыла, как дышать. Сзади послышался сожалеющий голос Шарлотты: «Ты попала, Люсия». Я и сама это знала. Через несколько минут дверь раздевалки захлопнулась; я осталась одна.       По школе я шла, моля о том, чтобы не наткнуться на Гарри. И уже вечером у себя дома, рыдая в подушку, я поняла, что была полной идиоткой. Одри опять подставила меня, а я повелась.       В часов десять вечера в комнату вошла мама и сказала, что на крыльце меня ждет Гарри. Мое сердце бешено застучало, ладони вспотели. Наверное, он уже давно знал об этой записи. На ватных ногах я спустилась по лестнице и вышла из дома, накинув на себя кофту. Потерев заплаканные глаза, я увидела, что Гарри стоял около почтового столба; его брови были нахмурены, а лицо серьезным. Не хочу описывать его выражение лица, не хочу вспоминать все те чувства, которые возникли у меня, когда он заговорил. Дневник, я просто в точности запишу диалог между нами, на большее я не способна; мне больно.       — Я хотел помириться с тобой, Люсия. Правда, хотел. И когда тебе попало сегодня мячом, я почувствовал боль на себе, будто не тебя, а меня треснули этим мячом по голове. Но, по—моему, только я чувствую это, а ты всего лишь притворяешься.       — Гарри!..       — Я не хочу с тобой разговаривать! Просто дослушай меня, и я уйду. Я всегда считал, что нас водой не разольешь, но это оказалось так просто. И ты сама это разрушила. Я влюблен в тебя? Ты серьезно?! Бегаю, как собачка? Это и есть наша дружба? Я думал, ты выше этого!       — Я не имела этого в виду! — отчаяние захлестывало меня. — Я просто была зла! Ты не представляешь, какая Одри двуличная!       Он закричал, перебив меня, и на его шее выступили фиолетовые венки:       — Все это время я жестоко ошибался в тебе! Не Одри, а ты двуличная сука. Мне даже не хочется говорить с тобой. Просто не подходи ко мне больше, удали из телефона мой номер и забудь, что мы когда—то общались!       Из моих глаз лились слезы, а он просто махнул на меня рукой и ушел. Я смотрела, как он отдалялся, и все больше чувствовала, что внутри меня что—то медленно догорает.       Ну, вот, я опять заплакала. Я больше не могу писать, больше не могу раскрывать тебе душу. Если бы ты знал, как мне плохо, дневник. Хочу пожелать тебе спокойной ночи, а я, наверное, сегодня не усну.