Слепота

Вместе с ним на подоконнике сидит июль, греет солнцем, подбадривает тёплым ветром. Ему хочется сесть поближе к солнцу, но не стоит выставлять себя на всеобщее обозрение – в конце концов, сейчас он представляет собой не самое приятное зрелище, и не стоит никого пугать. Курапике и так хорошо – солнечные лучи достают до лица, и можно слышать почти всё, что происходит на улице. На улице проезжают машины. Легко, чуть слышно шумят деревья. Ещё на улице во дворе играют дети. По их голосам можно представить себе картинку – и невольно улыбнуться ей. Хотя сейчас главный дворовой задира обижает любимчика Курапики, и никто не вступается за него. Курапика некоторое время напряжённо слушает, чем же закончится драка, но другие голоса перебивают его внимание. - …только не надо сильно реагировать… на то, какой он сейчас. – Это голос Леорио. И его шаги по асфальтовой дорожке через двор, а рядом – иные, мягкие, торопливые. Тот, кто так семенит, явно небольшого роста. - Но Пауки же оставили его в живых? – печально спрашивает женский голос, и Курапика узнаёт Сенрицу. Ах, да, она же не знала о том, что случилось после освобождения Куроро от цепи-нен. - Да… Но после того, как его отпустили… - Леорио тяжело говорить об этом даже спустя время, и это раздражает Курапику. Какого чёрта ныть над ним как над покойником? – Он даже ходит с трудом. Ты его не узнаешь. - Это не похоже на них – оставить своего врага в живых, - осторожно говорит Сенрицу. Вызывая Леорио на новые откровения. - Ты не видела его, ты не знаешь, что с ним сделали, - нехотя отвечает он. Их шаги звучат дробно, значит, они поднимаются по лестнице в подъезд. Скрипит дверь, и голосов больше не слышно. Дети во дворе продолжают самозабвенно выяснять отношения, но Курапике это уже не интересно. Отросшая чёлка щекочет нос и щёки, но убирать её нельзя, иначе будет видно… Курапика может только догадываться, как он сейчас выглядит, калека-калекой. Но он заслужил. Идиот, мало того, что дал себя поймать, ещё и позволил Паукам сделать подобное… Со стороны входной двери, с лестничной клетки, слышится далёкое: - …только не плачь при нём! Он будет злиться. - Ты пугаешь меня,- с горечью отвечает Сенритцу. – Я постараюсь не расстроить его. - Он совсем на себя не похож… Я имею в виду, по характеру тоже. Но я могу его понять: он хотел отомстить, хотел вернуть глаза своих родных, а вместо этого потерял свои. Пауки знали, как отомстить ему… Сенритцу ахает. Всё верно, думает Курапика. Они забрали у меня ещё и мои глаза, словно им мало было всех моих друзей и близких. А потом вышвырнули, сказав напоследок, что теперь им нет до меня дела, и всё, что хотели, они получили. Я не выполнил обещание, и не смогу больше. Я даже свои глаза не смог уберечь, куда мне вернуть остальное. - Он точно не будет против моего визита? – голос Сенритцу слышится уже совсем близко, за дверью. - Ему полезно будет, - уверенно отвечает Леорио. – И мы договорились – не плакать! У себя на подоконнике Курапика вздыхает. Она заплачет. Как Гон, как Киллуа, как сам Леорио. Она будет его жалеть, будет говорить что-то сочувствующее, даже слыша, насколько раздражённо забьётся его сердце. А ему не нужна жалость, во всём виноват он сам. - Как же я устал, - беззвучно шепчет Курапика. Пауки думали, что лишили его цепи вместе с правой рукой, но в сердце – в сердце всё ещё направлен клинок. И справедливо будет умереть, нарушив обещание. Жаль, ему не хватало смелости сделать это раньше. «Три». - Да, я поняла тебя, - говорит Сенритцу и осекается. – О, Боже, Леорио! «Два». Леорио звенит ключами, пытаясь открыть дверь поскорее, он понял, что Сенритцу услышала внутри квартиры что-то пугающее её. «Один». Одновременно с концом счёта дверь распахивается, и это служит сигналом для того, чтобы Курапика…