Правом первенства

Коразон был первым – Ло помнил. Отдавал должное и почти не держал обиды. Иногда так бывает – люди имеют обыкновение часто нарушать свои обещания и крайне редко их выполнять. Маленький Ло, конечно, думал иначе. Взрослому же – мало, несмотря на то, что сам он жив. Коразон большой и сильный – а теперь, в этом временном промежутке, был бы другим – серым и уставшим. Ло пытается представить себе, каково это – стать стариком, проигравшим не в бою – вообще, наслаждаясь только воспоминаниями и единственным маленьким подвигом, но не может. Ло давно стал сильнее Коразона и уже никогда не уступит ему, но Коразон умер, и никто не может знать наверняка. Остается только думать об этом. Ло думает. Ему кажется, что это единственное, чем можно заняться одному. Луффи считал иначе – приходил, теребил его, ввязывался в очередную глупость и постепенно заполнял собой промежуток в жизни человека со странной фамилией Ватер. Не полностью, но надежно – потому что человек, неспособный заменить собой кусочек или целый мир, не достоин стать королем. А он был достоин. *** Робин тоже была – но недостойной, и не чего-то отдельного, маленького и уютного – а вообще. Холодная, молчаливая, странная – с напускным равнодушием ни к чему и ко всему. Ло смотрел на нее и поражался – что нужно пережить в прошлом, чтобы, будучи главной жрицей сломанных камней, самой стать камнем и даже любить это в себе. Она ему не нравилась – но почему-то он находил в ней утешение. Если Робин, оставшись одной, потеряв все, сломавшись и не воскреснув, все еще дышит, пьет горячий кофе и, наверное, мечтает – тогда и ему можно попробовать. Он этим и занялся. Медленно, осторожно и без усилия, без нажима. Его язык – как крохотный ключ – коснулся мягких губ, и она ответила ему поцелуем. Она точно также целовала Зоро, он сам видел неделю назад, с нежностью, направляя и поучая. Ло думал, что это в характере женщины – вечное желание искать и пробовать, пробовать и искать. Вчера Зоро, сегодня Ло, когда-нибудь – целый мир. Тело у Робин взрослое, расцветшее, податливое – пышные груди, вот что лучше всего. Он коснулся сосков губами, потянул и затаился, притих, большой сытый младенец, только темные глаза рассматривали узор на ее платье – те же паутинки. Робин не шелохнулась, только перелистнула страницу – ее капитан решил, что Ло часть его жизни, а значит… Значит и она сделает все, что нужно Ло сегодня и сейчас – люди имеют обыкновение часто брать на себя странные обязанности и иногда – не выполнять их, а Нико Робин, как порядочный летописец, любила наблюдать за людьми. *** Коразон был первым не только для Ло. Джокер тоже любил его – и лучше всего он осознавал это, когда нахальный выживший пацан появлялся на его горизонте. Дофламинго знал, что ему некого винить и не на кого обижаться – он сам привел его в дом, за руку, как обычного ребенка, дал ему кров, кличку, накормил и пару раз качал его на коленях, когда тот страдал от паротита и у него лезли настоящие, «взрослые», зубы. Их он выбил ему в честном бою на Дресс Розе. Коразон подобное бы не одобрил. Он был ему братом – и Дофламинго помнил это лучше, чем кто-либо. Ло же отнял у него его брата – и Дофламинго не мог это забыть. А еще Ло победил его, уплыл с мугиварой и нашел себе женщину. Смотреть на то, как забытая странная фамилия Ватер пытается дать проклятые семена, было больно. И – скучно. Дофламинго знал, наступит день, когда его не станет – не физически – а вообще. Он забудет о том, что пережил, о том, каким глупцом был его отец – и какой красивой была его мать, тридцать восьмая, так кажется, жена отца. А еще он забудет о руке Ло, вырванной с ненавистью, недостойной памяти Коразона, о гнусавом смехе мугивары и о темных волосах женщины, прошедшей по его истории мимоходом – начиная с песчаных сказок хладнокровной твари, заканчивая стеклянным взглядом Ло. Дофламинго знал – это однажды случится с ним, и он спешил, он торопился, он хотел оставить такой след, забыть о котором будет невозможно. Ночью – на полпути к Ло – ему приснился младший брат. Он сидел в луже собственной крови, звал мать и смеялся. Люди вообще имеют обыкновение – смеяться тогда, когда твой мир терпит крах в последний раз – и это еще один повод любоваться ими. *** Луффи решил разбить привал на большом острове, где вдалеке загорались вулканы, а смесь океанских течений превращала море в погибель. Под дрожь стрелок Лог Поса и жалобное пение скрипки Робин ушла к себе – хотя своего тут, на солнце-корабле, у нее не было. Но был Ло, уставший и одинокий. Она согрела его ладони у себя на животе, а потом уснула, чтобы он смог запомнить этот миг. Его он и запомнил – но тут же забыл, потому что где-то вдалеке он уже услышал слепой запах старых перьев. Закрыл лицо Робин руками, сверху – одеялом, она не должна увидеть. И вышел вон, потому что мугивары ушли к вулканам, в поисках приключений. Здесь были они – он, Ло, и она, Робин. И еще он. Он тоже пришел сюда. Коразон бы не одобрил – а зря. - Привет, Ватер, - сказал ему Он. – Ты выглядишь слишком хорошо, хочется раздавить тебя. - Привет, старший брат Коры-сана, - в тон ему ответил Ло. – Привет, убийца Коры-сана. Кто ты еще ему? Они смотрели друг на друга без ненависти – точнее, она, ненависть, была, но спустя столько лет от нее остался только привкус. Ло чувствовал внутри себя металл – Дофламинго не чувствовал ничего, только запах женщины за спиной Ло. Красивой женщины – каменной, как сердце самого Дофламинго. И еще он узнал этот запах – он стоял позади еще одного врага из прошлого, в запорошенной песками стране. Всюду камни, ничем не сдвинуть их, неприятно, непростительно неприятно, больно. - Я убью тебя, - добавил он, помолчав. - А ее ввергну в пучину отчаянья, – сказал он. За его спиной двигались облака, пронизанные нитями, сжимался воздух и плавилась земля. Луффи, который был достоин, стоял на краю вулкана – и чувствовал волнение, он почему-то только сейчас вспомнил, что Робин осталась на корабле – и забыл о том, что Ло остался с ней, как будто его и не существовало вовсе. *** Ло лишь в одном сумел дотянуться до Коразона – но об этом не знал никто, только Робин. Он тоже был первым – первым, кто сумел коснуться ее по-настоящему и заставить ее ни словом, ни взглядом. Робин спала с того дня, как Ло ступил на борт Санни – и оставалась спящей до сих пор. Она была счастлива. В ней не было камней – пусть слухи и твердили обратное – в ней были обычные сизые органы, пронизанные кровеносными сосудами. А еще в ней было чувство. Ло знал об этом, но самому себе боялся признаться – он-то любил только Кору-сана, мертвого и живого. Для Робин там места не было. Но она и не искала – хотя бы потому что была мудрой женщиной. Никакой мертвый Коразон никогда бы не смог проникнуть внутрь этого хмурого взгляда, а она могла – почти постоянно, кроме четырех дней в середине месяца, она могла и делала это, для себя, для него, для Луффи тоже. Ей-то всегда было ясно – историю она постигнет, камни соберет, корону для своего короля найдет, попробует. Но за всем этим было что-то еще – и это что-то сейчас несло внутри Робин свою ценность, свой весомый вклад. Она не ошибалась вообще – а сейчас была уверена, Ло с ней ненадолго, он с ней до конца. А вот до какого конца – это ей знать не хотелось. Робин была мудрой. Робин была женщиной. *** И все-таки Луффи считал иначе – приходил, теребил его, ввязывался в очередную глупость и постепенно заполнял собой промежуток в жизни человека со странной фамилией Ватер. Не полностью, но надежно – потому что человек, неспособный заменить собой кусочек или целый мир, не достоин стать королем. А он был достоин. Ло поднимал голову, пил бульон, немного говорил – и забывал о том, что теперь нет обеих рук, одной ноги, а тело изрешечено ударами острых нитей… Не было этого. Он верил – и эта вера причиняла ему боль – он еще ребенок, а его отец вернется за ним, и Луффи, славный Луффи, поможет ему, он ведь всем помогает этот Луффи, правда ведь?.. А еще он знал теперь, что в этом временно промежутке Коры-сана не существовало бы не при каких обстоятельствах. Просто бывают такие люди, которые должны уйти обязательно, обязательно. Ло поднимал голову, просил воды – и в каждом глотке слышал свой собственный вздох. Отлично. Еще пара месяцев – а может, лет – он сможет говорить. И тогда Луффи получит ответ на свой вопрос. Обязательно. Он смотрел в небо над островами вулканов, чувствовал запах серы вокруг себя, перемешанный с запахом цветов – не узнавал его, но вспоминал, что до него эта постель принадлежала кому-то еще. Этот кто-то был первым. Ло помнил.