Случайно влюбленные

Страсти, как и говорил Наруто, постепенно улеглись. Деревни снова начали сотрудничество. Теперь, когда в Конохе воцарилось относительное спокойствие, открывались новые перспективы. Особенно радовал факт восстановления торговой системы: многие деревни, загнанные в кризис, начали отстраиваться и подниматься из нищеты. И это было прекрасно. Джирая и Цунаде узаконили отношения, постепенно отойдя от дел политических и вплотную переходя к делам культурным. Они не позволили студии "Акацуки" развалиться, к тому же, когда Конан заняла пост директора, они всячески поддерживали женщину. И не только они — Итачи постоянно навещал синеволосую, в обеденный перерыв можно было видеть, как эти двое бродят по саду и о чем-то тихо переговариваются. Похоже, боль ещё не отпустила их души, но по крайней мере, оставила сердца. Что касается Орочимару, он вновь занял пост духовника в храме Кагуцути. Якуши Кабуто, с которым состоялся весьма тяжелый, но продуктивный разговор, остался с ним — верный и незаменимый, он полностью отдал себя служению Орочимару. Причины, по которым он оставил Данзо, до сих пор остались не разъясненными. Частыми гостями в храме оставались Неджи и Хината Хьюга, организовавшие приют для детей-сирот при храме. Клиника "Бьякуган" спонсировала не только строительство, но и функционирование приюта. Мисс Ханаби осуществила свою мечту. Она открыла совместный фармацевтический отдел, связавший семьи Хьюга и Учиха вновь. Также она открыла мемориал памяти погибшим при инциденте в Суне, к которому приносила цветы каждое воскресение. Часто её сопровождали — порой это был парнишка в зеленом трико и девушка, иногда взрослая женщина с одноглазым псом на поводке. Да, Акамару вырос ещё на пару сантиметров и значительно раздался вширь, периодически Ханаби садила его на диету, но тот способен разжалобить даже камни одним только взглядом. Так что процесс значительно усложнялся. Асума продолжил выращивать чай. Он и его жена, Юхи, отклонили предложение работать в Академии Анбу, к тому же, в их семье ожидалось пополнение. В отличии от них, Майто Гай с удовольствием взялся за дело, яростно тренируя новичков. Его единомышленница, Анко, периодически наведывалась в Суну, где благодаря Темари и Шикамару процветал филиал Академии. Гаара стал Каге, но при этом не оставил деятельности стилиста. Говорят, запись на его прием была расписана на несколько месяцев вперёд. Канкуро облюбовал квартиру на окраине города, где продолжал мастерить кукол. Одна из комнат его квартиры была закрыта — как и в прежние времена, она просто ожидала своего часа. Ино отказалась от сотрудничества с "Шаринган". Она покинула Коноху, переехав в Ивакагуре, где заняла пост ведущей модели. Сай уехал с ней, как оказалось, у парня был явный талант к рисованию, поэтому в Иве он поступил на обучение к Мастерам Искусства. Как и прежде, они сняли одну квартиру на двоих. Джуго и Суйгецу наладили отношения с семьей Момочи. Жизнь в Кирикагуре уж точно не была скучной. Хотя они довольно часто навещали Коноху. Ирука и Какаши наконец смогли отдохнуть в "Ичираку". Седьмой отдел провожал Ируку всем составом, менеджер подозревал, что это неспроста, но после того, как некоторые личности написали увольнительные и состав отдела обновился, работа в нём шла куда продуктивнее. Саске в полной мере ощутил на себе, что значит быть директором в одиночку. Без Итачи было немного сложно, но с другой стороны, это прививало ответственность. К тому же, старший брат всегда давал подсказку, хотя и продолжал называть младшего глупым и маленьким. Ну, а Наруто? А Наруто был на восьмом месяце. *** Это было непривычно. Одно дело, когда ты следуешь договору, другое — когда это действительно проявление заботы. Теперь Наруто понимал, почему ему было так сложно: когда он списывал нежности на выполнение контракта и игру на публику, он просто подстраивался. Но теперь — просто не знал, что делать. Может, отчасти потому, что его впервые любили. И ничего не просили взамен. Любил ли он сам? Ответ очевиден, причем это было ясно с самого начала, но признание Саске ошеломило его. Понимать, что человек настоящий, что его желания настоящие, непередаваемо. Невозможно просчитать, прописать или вычислить, это просто есть. Для Наруто подобное стало настоящей проблемой. Не испытывающий такого прежде, теперь, когда все было реальностью, он абсолютно не знал, как себя вести и как реагировать. Скажи ему Саске например — давай притворимся? — и он обыграл бы ситуацию, но это было не притворство! И порой это заводило Узумаки в тупик. Знал бы он, что для Саске это тоже своеобразный квест, наверняка бы не поверил. Со стороны Саске можно было сказать следующее: после Сакуры он понятия не имел, какие вещи являются общепринятыми, а какие Сакура только делала таковыми. Одно радовало — Наруто напоминал открытую книгу и заподозрить его во лжи было бы просто глупостью. Приходилось действовать по наитию, а это дело тонкое. "Проблематично", как любил часто говорить Шикамару. Саске умел наблюдать и выжидать. Незаменимые качества, если желаешь добиться результата. И он вел наблюдения, периодически делая записи в личный блокнот, этакие короткие заметки, типа "любит молоко по утрам" или "обожает оранжевый цвет и апельсины". А ещё у Наруто была странная страсть к земноводным, темноглазого аж передергивало, когда блондин ловил лягушек у пруда. Которых, до появления Узумаки, в общем-то даже не наблюдалось. Хорошо, садовник понимал чувства Учихи и старался выдворить жаб с утра пораньше. Что не мешало им снова всплывать к приходу любимой жены хозяина. Надо сказать, что к приближению срока Наруто становился все более покладист и романтичен. Он перестал удивляться многим вещам, взгляд стал более томным, да и походил он на откормленного лиса — все больше спал, не протестовал, когда Саске порой оставался у него в комнате на ночь. Да, спали они раздельно, но у брюнета вошло в привычку разговаривать с малышом на ночь грядущую — приподнимая широкую майку, он елозил руками по выпирающему животу, шепча что-то едва различимое. Когда таким образом папа уснул впервые, Наруто не сомкнул глаз до утра, напряженно пялясь на сопящего сокроватника. После — смирился, вернулись воспоминания о тех днях, когда они дурили прислугу, и срослось само по себе. А ещё Саске стал ревновать. И это была не та детская зависть или ответный протест, это была горячая и собственническая ревность, толкающая Учиху на мелкие пакости. Эксклюзивное внимание получали те, кто посмел проявить к жене чуть больше дозволенных эмоций, в этом плане особенно доставалось Неджи. Как лечащий врач, он не мог не переступить черты — и сам факт, что он видел Узумаки во всех (можно так выразиться) видах и позах, несказанно бесил. Поэтому упавшее с вешалки пальто ("Как так вышло?! Ай, ай, прямо на грязный и мокрый пол!"), случайно нагадивший в дорогие туфли кот ( "Учиха, у вас в доме нет кота! - "Наверное, случайно соседский забрел") и поцелованная в задний бампер Ауди ("Я паркуюсь, как мудак") были ещё только цветочками. Ягодки наверняка бы переполнили чашу терпения Неджи, но тут в доме появилась его прекрасная сестра, немного уравновесив нападки. Как говорится, клин клином вышибают, и Хината методично и бесстрастно отражала все попытки Саске навредить своему избраннику. При этом невинно округляла глаза и лишь приподнимала бровь на немые вопросы хозяина дома, пользуясь тем, что при большом желании выставить парочку вон, он не мог — Узумаки отказывался доверить свое нерожденное чадо кому-либо ещё. И вообще, блондин словно назло сдружился с "этими" Хьюга, тем самым вынуждая Саске наступить на горло собственному "Хочу" и включить режим "Надо". Когда наследнику пришла на подпись "бумажка о разводе" (Наруто о ней благополучно забыл, а вот судьи — нет), подавить гордость не получилось. Озлобил не тот факт, что ему не сказали, а тот, что его сочли недостойным. И хотя Наруто минут десять втолковывал об "это было ещё на пятом месяце и давно уже неправда", антрацит так и искрился. Как ни странно, остудил пыл... Итачи. Он и Конан приехали в особняк повидать "счастливую пару", а вместо этого наткнулись на невыносимо разъяренного Саске, махающего бумажкой перед носом у омеги. Справедливое замечание, высказанное задумчивым тоном — "я бы тоже развелся" — остудили голову, а хлопнувшая перед его носом дверь окончательно расставила точки над "и". И сколько он там не ворчал о том, что омеги себя так не ведут, пришлось скрестись под дверью, да ещё и брата выслушивать. Не слишком внимательно, но уж больно въедливо тот старался. Прощение, кстати, Саске получил быстрее, что старший успокоился. Впрочем, усилия брюнета не пропали даром. Он так яростно отстаивал свою кандидатуру на место отца и мужа, что вскоре в дом снова был приглашен Орочимару. Печать, нанесенная им, оставляла ребенка под покровительством Кагуцути, но наилучшим подарком для Саске (если помним, из-за всех событий его день рождения даже не вспомнили) стало благословение от главы храма и признание его родителем. Так что теперь он стал папашей во всех отношениях настоящим. Как не крути. *** — Итачи? — тихий стук в дверь и еле слышный шепот, — Я могу войти? — Да, конечно, — он шустро завязал пояс на халате, — Входи, Конан. — Извини, что так поздно, — они гостили в особняке уже второй день. Изначально Конан не соглашалась на приезд и гости, но постепенно поняла, что для мужчины (впрочем, она была старше его лет на семь и вполне могла называть мальчиком), она была некой ниточкой, что удерживала на плаву: их ситуации и потери, что они понесли, объединили их куда лучше, чем быстротечные годы. Он нуждался в человеке, способном его понять, а Конан не смогла отказать ему в этом. Он находил в ней собеседника, хотя и не понимал, что по сути это он спасает её от одиночества. — Не можешь уснуть? — её выдавали покрасневшие веки, а ещё руки. Она судорожно комкала носовой платок, — Опять кошмары? — Скорее, просто плохой сон, — она садится в кресло напротив. Её плечи опущены, сама поза кричит о незащищенности: в какое-то мгновение перед глазами мелькают образы Пикассо*. Он накрывает её одеялом, присаживаясь у ног женщины: она оставляет несчастный клочок ткани, неспешно перебирая шелковистые черные пряди. Карин никогда так не делала, но что, если НЕ успела? Кто знает, хотелось бы ей коснуться, вот так по-домашнему, без предрассудков и оглядки назад? Что чувствует Конан в такие моменты, знать не хотелось — не потому, что неинтересно. Потому, что Итачи знал — он завоет от накатившей безысходности, от холода, что прорвется через солнечное сплетение и ударит ровно в сердце. Боль, что их объединила, могла также стать и причиной, что навсегда разорвала бы эту тонкую грань. — Суна? — Дом, — она дышит ровнее, его близость успокаивает. Отступает самый страшный из врагов — одиночество, уползает в самые дальние закоулки мозга, не становясь при этом менее опасным, — Нагато купил его в подарок, сразу после свадьбы. Ты видел фотографию, в офисе. — С коричневой крышей? — он вспомнил. Мужчина и женщина стоят в обнимку на фоне небольшого домика, у кромки лесной зоны, — Ты говорила, вы не жили там. Нет? — Хранительница не может стать женой, как бы она того не хотела. Наш брак изначально был обречен, но мы наплевали на все правила, просто были собой, отдавались страсти и жили сегодняшним днем, не строя планов. Не самое лучшее, но и не самое худшее из решений. Оно накладывало определенные ограничения, на которые я так и не смогла закрыть глаза, — она горько усмехнулась, — Теперь жалею. Но изменить не могу. Как не может и Итачи. История, обратная его собственной: Нагато и Конан боролись за место под солнцем, в то время как он шел на поводу у Мадары и страдал от неразделенного признания, тем самым мучая не только самого себя, но и Карин. Была ли счастлива красноволосая рядом с ним? Они так много желали, но так мало провели рядом, их любовь рассыпалась хрустальными осколками недосмотренного сна. Он был ребенком, которого разбудили — его глаза, полные слез от разочарования и обиды; его губы, шепчущие в пустоту; его тело, дрожащее от неоконченной ласки. И в какой-то момент в Конан откликнулись нотки материнства, росло желание защитить мальчишку. Хранительница, одна из Акацки, она не могла позволить себе такую роскошь и ответственность, как ребенок: этот мальчик, прижимающийся к её ногам; антрацит, рассыпающийся в её собственном янтаре; нет, она не смогла уйти тогда. Не сможет и теперь. Им не нужны были слова. Просто так, сидеть рядом, ощущать тепло и позволять себе чуть больше отведенного человеческими предрассудками — не это ли была их тайна? Не то, что бы они боялись или скрывали. Скорее, им причинял несказанное удовольствие сам факт наличия секрета. Итачи закрыл глаза, прислушиваясь к её дыханию. После — к напевам, неразборчиво журчащим тонкими ручейками, обвивающими сознание и увлекающими за собой. Находясь вдвоем, они не видели снов. Поглощенные покоем, они могли отдохнуть от суеты, забыться тишиной и не позволить тоске завладеть их и без того измученными душами. — Никто не в силах, — отвечает он немного погодя, — Это неподвластно даже Кагуцути. И все же, это очень несправедливо. Отчего Мадара продолжает жить, в то время как её больше нет? Я не перестаю задавать этот вопрос Небесам, хотя понимаю, что не получу ответа. — Смирение не твой конек, — рука соскальзывает, задевая щеку. Он прижимается к теплой ладони, а у неё сердце пропускает удары. В этом есть что-то неправильное, наверняка судимое. Но именно в этот момент все печали находятся далеко за гранью, - И все же придется принять. — Сама-то сможешь? — совсем уж невпопад спрашивает парень, — Не могу, Конан. Больше полугода, а я все ещё не могу спать по ночам. Думаешь, я не пытался? Цеплял на себя этакую маску, а сам не мог поднять глаз. Саске тормошит, а мне только хуже. Как считаешь, я предаю Карин тем, что не могу говорить о ней? — Это не предательство, это попытка освобождения, — тихо роняет она в ответ, — Хотя, иногда мне хочется вспоминать Пейна, но не с кем. Акацки ушли вместе с ним, не понимаю, почему же меня оставили? Сочли недостойной? — Недостойной, чтобы умереть? Если только так, — он качает головой, — Они подарили нам жизнь. А мы желаем умереть. Ирония? Она закрывает глаза, не отвечая. Усталость берет своё, но все же он засыпает первым, по-прежнему сидя у её ног. Она гладит черные волосы, но движения замирают, а после и вовсе обрываются. Тихий напев ещё живет, медленно растворяясь в лучах восходящего солнца, пробивающимся из-под плотных штор. "Посмотри — ночь кругом! В небе звёзды горят. Лишь деревья твои Меж собой говорят. Взявшись за руки, мы, Словно дети идём, Посреди звёзд и тьмы — Мы с тобою вдвоём..." *** — Какаши? — Мм? — лениво протягивает пепельноволосый, обнимая растрепанного шатена за талию. Вторая рука неторопливо поглаживает обнаженную спину, — Что-то не так? — Нет, — Ирука поворачивается, чтобы видеть лицо собеседника, — Просто... Не слишком ли всё идеально? — Ты это о чем? — Прости, наверное говорю глупости. Но меня не покидает странное чувство, что мы что-то упускаем. — Это причиняет тебе беспокойство? — теперь и Какаши взволнован. — Не думаю, что это можно назвать беспокойством. Навязчивой мыслью, не более, — отшучивается Умино. Для серьезного разговора не самая подходящая обстановка, к тому же он не хотел портить отдых собственными предубеждениями. Это все последние события виноваты, пора бы успокоиться и понять, что опасности больше нет. Похоже, Какаши прокручивает в голове тоже самое. Они в "Ичираку", солнце палит землю золотом, вода сверкает голубыми проблесками, а ветер доносит запах морской воды в открытые окна — попутно выветривая последние нотки ненужных мыслей. Шумно выдохнув, Хатаке приподнимается на локтях, нависая над омегой — этакий огромный растрепанный пес. Поведение соответствует. — Ты сегодня на удивление сладкий, — жарко шепчет Какаши на ухо любовника. Разумеется, они оба прекрасно знают, почему. Это как цикл у женщины: в определенные дни омега готов к гораздо большему, чем необременительные отношения, но у Ируки нет уверенности. Не в партнере, разумеется, но больше в последствиях. Слишком много "но", это основная проблема менеджера. Впрочем, как показывала практика, это было исправимо, — Такой идеальный мальчик! — Мальчик? — Ирука краснеет, хотя и немного сердится. Мальчиком он перестал быть давно, благодаря этому самому соблазнителю. Да, что он делает?! — Не суетись, — мужчина наконец отпускает руку, позволяя Ируке поднести ладонь поближе к лицу. Теперь не понятно, что сияет ярче — физиономия Хатаке или изящное колечко? На вид — простое, но если присмотреться, то на гравированной стороне белого золота четко проступает уже известный Ируке символ. "Белый клык", символ семьи Хатаке. — А... — вот теперь действительно замешательство. Глаза расширены, румянец на щеках начинает бледнеть, но особенную прелесть картине придают приоткрыты губы. Пока Ирука думает, Какаши не медлит, используя шанс по хозяйничать во рту у своего любимого, напористо и недвусмысленно намекая на желание большего, чем обычный поцелуй. — Не люблю прелюдий, — фыркает пепельноволосый, на долю секунды отстраняясь, — Репутация у него та еще, так что ты вполне можешь отказаться. По крайней мере, пока я в состоянии слушать. Не то, что бы я не хотел тебя слушать, но сам понимаешь, это весьма затруднительно сделать, когда рядом находится очаровательный молодой человек. И самое главное, что он полностью мой, а я не люблю делиться своими вещами... Ты, конечно, не вещь, но и своими людьми я делится не наме... — Да! — Не договаривает. Не успевает, потому как инициативу уже перехватывает кареглазый, прижимается крепко и целует не менее чувственно, при этом ещё и умудряется шептать слова благодарности и согласия, — Да! Да! — Я не ожидал другого ответа, — довольно жмурится альфа, — Так что это больше формальность. Ты мой, Ирука. — И никак иначе, — он смеется, чувствуя, как шершавые ладони уже скользнули по бедрам, — Какаши! И они падают в бездну. *** — Если возникнут проблемы, сразу сообщайте мне лично, преподобный, — Неджи поправляет волосы, откидывая их за спину. Его безразличная маска смягчена, даже во время разговора он продолжает наблюдать за своей сестрой и любовницей. С самого утра они навестили приют, спонсируемый их клиникой, и Хината уже несколько часов общалась с маленькими сорванцами, — Насколько я понимаю, вы уже нашли работников? — О, это было не сложно! Мисс Ханаби здорово нам помогла, а теперь, когда Академия заключила с нами контракт, у ребят будет достойное образование и работа в будущем, — Орочимару был доволен. Благодаря Ханаби выпускников приюта обеспечат поступлением в Анбу, по желанию, конечно. Но преподобный был уверен, что с такими учителями, как Цуме или Майто ребята и не подумают идти куда-то еще, — Похоже, Наруто был прав. Дело было вовсе не в Лорде. — Вероятно, так оно и есть, — Неджи продолжал наблюдение, — И все же, он Курама. И скоро родит наследника, которому открыта будет не одна возможность, а при состоянии Учиха реализовать их будет гораздо проще. — Дай-то Кагуцути, — одобрительно хмыкнул черноволосый, чуть склоняя голову в знак приветствия. Хината подошла к собеседникам, — Доброго дня, мисс! — Я же просила! — она возмущается, но понимает, что для Орочимару весьма сложно будет называть ее по имени. Он человек официальный, а привычки не так просто искоренить, — Не знала, что у господина Кабуто такая тонкая чувствительная натура! Он просто великолепно обращается с малышами! — И с Орочимару тоже, — себе под нос пробормотал Неджи, тут же сделав непроницаемую мину. — Что, простите? — Орочимару все же услышал, вот змей! — Нет, говорю, нам идти пора, — выкрутился Хьюга, — Нам с Хинатой еще нужно закупить медикаменты. — Для Наруто, — девушка усмехается, — Кто знал, что из Учиха выйдет такой шикарный папочка? Ни на минуту не оставляет Узумаки, выполняет все капризы. Даже к Неджи ревнует! Восхитительно, не так ли? — Если бы только к нему, — фыркает Орочимару. Почему-то слова Хинаты не выходят у него из головы, он инстинктивно ищет глазами Кабуто, но на детской площадке его нет. Приходится ухватиться за слова, соглашаясь, что время уже действительно позднее (это четыре-то часа дня!). Парочка прощается: мужчина обхватывает свою женщину за талию, они уходят. Но их смех все еще наполняет своды храма. В другой ситуации Орочимару возможно бы и удивился такому настроению обычно мрачной четы, но на данный момент он уже увлечен другим. Не сказат, чтобы он не знал привычек Кабуто, но тот факт, что Якуши прекрасно обходится с детьми его удивляет. Ведь сколько бы в храм не приходили пары с малышами, Кабуто избегал встреч с ними, мотивируя это тем, что якобы на дух не переносит мелких товарищей. Да и во время заселения приюта светловолосый ни разу не появился. Неужели опять что-то скрывает? А ведь вроде все выяснили, ну разве что причина, по которой тот оставил Данзо, все еще не так очевидна. Друг болтал что-то о верности Конохе, о жертвах и нежелании причинять боль, но явно темнил. Тогда Орочимару спустил ему это, но теперь, раз уж так вышло... Надо прояснить. Дошколята еще спали. Это первоклашки носились по двору, приветственно и чинно кивая преподобному. Светловолосой макушки Якуши не было видно, не выдержав, Орочимару окликнул пробегавшего мимо Ли - парнишка помогал наводить порядки в корпусе. — Якуши? — Ли трет переносицу, затем вспоминает, — Так он у мелких, на втором этаже. А что, Неджи уже уехал? — Ага, — отмахивается проповедник, пересекая широкую площадку для баскетбола и сворачивая к спальному крылу. Тут царит тишина — тихо сопят маленькие девочки и мальчики, даже обычно шумная Митараши притихла, прикладывая палец к губам. Она понимает священника без слов, чуть приподнимая глаза и скашивая их в сторону лестницы. Орочимару благодарно кивает и капелькой ртути скользит по высоким ступеням. Двери в комнаты прикрыты, но он слышит тихий голос, безошибочно определяя направление. Подходит ближе, останавливаясь у ярко-синей двери, осторожно заглядывая внутрь — на минуту ему кажется, что он видит женщину, сидящую на кровати с ребенком на руках. На его удачу Якуши слишком занят малышом и не замечает визитера: карапуз зевает, и Кабуто укачивает его на коленях, даже пытается что-то напевать. А наблюдатель прикладывает руку к левой половине груди. Слишком сильно. — Мессир? — Кабуто испуган. Ребенок спит, и светловолосый мешкает, укладывая сопящее тельце обратно в колыбельку. Проскочить мимо, по привычке опустив голову, не выходит: мужчина преграждает ему путь, заступая дорогу. Молчаливый диалог длиться минуты две-три, но кажется, миновала целая вечность, прежде чем Орочимару наконец начинает понимать. Как объяснить тот факт, что один из лучших шпионов корня перешел на сторону Саннинов? Почему светловолосый гений предпочел общество нелюдимого преподобного, да еще и в послушники пошел? Почему после разоблачения он не покинул свой пост, наоборот, приложил все усилия, чтобы доказать свою верность? И продолжает стараться. Ответ напрашивался сам по себе. Орочимару просто ухватил Кабуто за руку, тот покорно пошел следом - хотя, как только спальни остались позади, попытался освободиться. Захват стал сильнее. — Орочимару-сама, отпустите! — они уже за пределами корпуса. Здесь полно свободных комнат, выбирай любую. Но это похоже еще больше выводит парнишку из равновесия, — Я все объясню, отпустите! — Как же я сразу не понял, — Орочимару его не слушает. Он уже знает, просто хочет подтвердить свою догадку: не отпуская послушника, стягивает с него черную рясу. Благо, она всего лишь имитация настоящего варианта. Под ней довольно хрупкое тело, но явные признаки на лицо. Один шаг отделяет от окончательного вердикта, но всхлип рушит все намерения. Кабуто наконец вырывается, пытаясь закрыться руками. А вот этого Орочимару не мог предсказать. Парень не просто испуган, в его глазах плескается настоящая паника в обнимку с истерикой, слезы бегут по бледному лицу. Он отчаянно пытается вжаться в стену, — Святой Кагуцути! Кабуто, это не то, что ты подумал! Конечно, перепугал. Можно было и самому понять, ведь видел же состояние Сая — если Данзо так воспитывал свою игрушку, наверняка и Якуши доставалось. Преподобный снял одно из покрывал, медленно приближаясь к парню и так же медленно помогая тому закутаться в ткань. Похоже, этот жест немного успокаивает, Кабуто находит в себе силы поправить сползшие на нос очки. Точнее снять их, вытирая слезы. Молча, старательно отводя взгляд. — Ты меня не так понял, — еще раз объясняет священник, — Я не трону тебя. Не трону. — Отпустите, — звучит, словно мольба, — Отпустите меня! Орочимару отступает. Зыркнув на мессира, Якуши осторожно обходит его, задевая прикроватные тумбочки, но не сводя настороженного взгляда: словно птица перед змеем. Преподобный обреченно закрывает глаза, а через секунду дверь закрывается. Орочимару остается один. Омега так спешит, что оставляет очки на кровати. *** Наруто спит крепко. Так крепко, что его не будит даже телефонный звонок — впрочем, пока Саске доходит до аппарата, Итачи уже успевает снять трубку. Младший брат видит, как меняется лицо старшего, но расслышать, что говорят в трубку, не может. Пока брат не начинает задыхаться, но тут уже Конан перехватывает злосчастную "говорилку", называя свое имя. На другом конце провода начинают трещать еще яростнее. — Итачи? — Саске помогает брату сесть, — Воды? Что случилось? — Нет, — тот отрицательно отмахивается, — Данзо повесился в камере, Мадара в бегах. — Как? Но когда? — Еще позавчера, они надеялись разрешить ситуацию, но теперь уже поздно, — Итачи снова начинает хрипеть и заходиться кашлем. — Почему поздно? — Саске начинает срываться, — Почему поздно?! Кто звонил? — Саске, хватит! — Конан отрезвляет его, ее голос возвращает в реальность. Она выглядит не лучше Итачи, — Забуза Момочи из Кирикагуре. Он вестник. — Конан, не надо! — Итачи пробует возразить. Поздно. — Суйгецу и Джуго, — больше она ничего не говорит. Больше ничего не нужно говорить. Самое страшное — он знает, почему. (продолжение следует) P/S Итак, продолжение в студии) Ждем реакции))) Анонсик надо, али интригу оставим?