Вопросы этики

- Ты выглядишь классно, я бы поцеловал тебя. - Что? - Что? Пятый поворачивается к Клаусу, звездой раскинувшемуся на его постели. К вдребезги пьяному Клаусу, несуразно длинному по сравнению с кроватью, предназначенной для подростка. Клауса приволок Диего - скинул на порог комнаты со своих широких плеч бренное тело Четвертого, не появлявшегося в особняке последние несколько дней, наказал "сидеть и не высовываться, я совсем не хочу очередной Апокалипсис из-за вас двоих" и отбыл в неизвестном направлении ловить очередных преступников и тайно нести в мир добро и справедливость в оригинальном Диеговском понимании. Не то чтобы Пятый был образцом братской любви и поддержки, но всё же Клаус был его семьей, а ещё его семьей был Лютер, который определенно прочел бы Пятому нудную лекцию о важности взаимопомощи, найдя Четвертого, валяющегося на полу в бессознательном состоянии. Правда после слов последнего лучшим решением было бы завязать с актами бескорыстной помощи на неопределенное время, желательно - на всю жизнь. Пятому хочется думать, что он ослышался, но физически ему шестнадцать, а в этом возрасте ещё рано жаловаться на проблемы со слухом. Ментально Пятому - пятьдесят восемь, и он точно знает, что Клаус - та ещё заноза в заднице, говорящая все, что ей вздумается. - Что ты имеешь в виду, Клаус? - Пятый находит в себе силы на спокойный медово-елейный тон мамы-Грейс. Таким тоном разговаривают с детьми и сумасшедшими, и Харгривз не уверен к какой категории ему стоить причислять сводного брата. - То, что выглядишь достаточно горячо для того, чтобы я захотел тебя поцеловать. И вообще, Пять, разве ты не помнишь? Я сказал тебе эти слова семнадцать лет назад, когда ты исчез, - Клаус притворно закатывает глаза, потому что кто-то снова не оценил его выходку так, как ему бы хотелось, а его привычные насмешливо-плаксивые интонации в голосе не дают понять всерьез он говорит или эта его очередная шутка. Семнадцать лет назад Клаус был... странным. Не то чтобы кого-то в их семье вообще можно было назвать нормальным, но Четвертый выделялся даже на фоне их разношерстной, сверкающей букетом ментальных расстройств компании малолетних героев во главе с чудаковатым отцом, а это уже о многом говорило. Пятый вообще не заметил, как его брат из очаровательного кудрявого малыша с печальными серыми глазами превратился в нескладную лохматую ходячую катастрофу. Катастрофу, у которой половое созревание началось раньше всех в доме и повело его, однозначно, далеко не в ровную гетеросексуальную сторону. Вообще, Пятый подозревал, что Клаусу нравится Бен - они вдвоем с самого детства не могли отлипнуть друг от друга, отгребая вдвоём за те авантюры, в которые их обычно затягивала неуемная страсть Четвертого к экспериментам. Проверить свою теорию на соответствие реальному положению дел Пятый не спешил - ему хватало знания о том, как его братья проводят дни, о том, как они проводят ночи, знать совершенно не хотелось. В конце концов, если бы ему хотелось бы посмотреть на нелепость подростковой влюбленности, то достаточно было бросить взгляд Лютера с Эллисон, распространявших вокруг себя вязкие флюиды эндорфина. И все было хорошо до тех пор пока в один из дней Клаус не затащил его в кладовку перед завтраком. Прижался горячими ладонями к идеально выглаженной мамой белой рубашке, притерся костлявым телом близко-близко к Пятому так, что пришлось упереться лопатками в дверь, и заявил о том, что хочет его поцеловать. Тогда Пять не нашел ничего лучше чем переместиться в пространстве, ускользнуть от давяще-навязчивых прикосновений, чтобы их с Клаусом разделили стены особняка, а чуть позже днем - семнадцать лет и созданный Ваней апокалипсис. Скитаясь по руинам того, что раньше было человеческой цивилизацией, Пятый нередко ловил себя на мысли о том, что бы было, ответь он на провокацию Четвертого. Пятый был уверен, что вряд ли что-то хорошее. Он так и ответил Долорес, когда та устроила ему сцену ревности. Всё же Долорес была женщиной, пускай и самой лучшей из них. Долорес же заметила, что Харгривз - дурак и что не воспользовался своим шансом. Может тогда бы мир и не рухнул в одночасье. Случилось бы что похуже. Определенно. И теперь они вдвоем с Клаусом в спасенном ими мире. С пьяным тридцатилетним на вид, но подростком в душе Клаусом, который всерьез хочет поцеловать старика с внешностью шестнадцатилетнего. А ещё с самым главным вопросом. Хочет ли он сам поцеловать пьяного эфебофила (геронтофила?) Клауса? Долорес бы сказала, что это неэтично. Также как и вступать в Комиссию, убивать людей, считать единственных родственников последними идиотами и спасать от смерти сестру, почти уничтожившею человечество. В конце концов, Пятый никогда не считал этику серьезной наукой. Пятый считает, что Клаус выглядит совсем не классно. Клаусу тридцать, он только слез с героиновой зависимости, переспал с половиной Нью-Йорка и даже не вполовину так умен как Долорес. Вместо этого Клаус выглядит пиздецки горячо так, чтобы вопросы этики Пятого не волновали. Пятый не выдерживает и перемещается. Доли секунды, мгновение между вдохом и выдохом, и он оказывается прямо на костлявых бедрах Четвертого. Тело под ним не движется - у Четвертого реакция заторможена алкоголем, а ещё знанием того, что если брату что-то взбрело в голову, то лучше ему не сопротивляться, а то выйдет себе дороже. Движется Пятый - наклоняется к Клаусу ближе, заставляя расстояние между ними неумолимо сокращаться. У Клауса тяжелое дыхание, россыпь мелких, почти незаметных веснушек на бледных щеках, румянец смущения на острых скулах и глаза не просто серые, а в золотисто-коричневую крапинку, кольцом опоясывающую радужку. А ещё у Клауса зрачки расширяются с каждым исчезнувшим между ними сантиметром и - Пятый уверен точно - не от воздействия психоделических веществ. - Пять? - Заткнись, Клаус. В его фантазиях поцелуй с Клаусом должен был выйти жадным и агрессивным: до саднящих губ, влажных столкновений языками и выжженного в легких кислорода. Реальный Клаус целует мягко, почти невесомо, неторопливо скользя языком по дрожащим губам. Реальный Клаус ненавязчиво удерживает Пятого на месте, не давая углубить поцелуй, но давая возможность для отступления. Реального Клауса слишком много: он топит собой пространство, плавит аккуратной нежностью так, что Пятый захлебывается - воздухом, теплотой нахлынувших чувств, Клаусом. - Ты в порядке, Пять? - Ты только что забрал мой первый поцелуй, о черт. - Если черт, то определенно среди них нет милее чем я. Иди сюда, детка, я верну тебе твой поцелуй обратно. Внутренний голос, до чертиков напоминающий нравоучительный тон Долорес, ворчит о том, что это была самая ужасная отсылка к Шекспиру*, который Пятый слышал за всю свою долгую жизнь. Пятый мысленно отвечает Долорес заткнуться. И тянется к Клаусу. Целоваться.