Сказание о Коди, сыне Балто

I.

Кажется, Коди ждал напрасно. Холодный пронизывающий ветер трепал его шкуру, снег летел в глаза, ослепляя. Но Коди продолжал сидеть на своем посту, не обращая внимания на пургу и холод. Он знал — сейчас придет его друг, и они согреются. Им будет жарко. Очень жарко. Этих ощущений не знала ни одна собака в Номе. Только они вдвоем упивались ими. Коди ждал, и в предчувствии их у него кружилась голова. Реальность была похожа на сон. Но сон этот затянулся на несколько недель, и Коди молил пургу, чтобы она не заканчивалась никогда. Ведь тогда его друг уйдет… и это будет страшнее любого несчастья. Быстрая тень пронеслась вдали между домами, и сердце Коди радостно затрепетало. Он уловил запах, приводящий его в экстаз, от одного его по всему телу пса пронесся ток. — Брук… наконец-то ты пришел… — зашептал Коди, прижавшись мордой к шее любимого, когда тот подбежал к нему. — Я уж не знал, что и подумать… — Неприятности, — проговорил в ответ пес, немного отстраняясь от Коди, но не забыв лизнуть его в губы. — У нас определенно будут неприятности. Все из-за этого влечения… ты только пойми меня правильно. — Я понимаю, милый мой, — еще нежнее сказал хаски. Он медленно провел языком по груди и шее маламута, остановившись у губ. Раньше это возбуждало его партнера, как ничто более. Но на этот раз Брук как-то с неудовольствием поморщился и отвел глаза. — Ты ничего не понимаешь, — вдруг отрезал он. — Если кто-то догадается, чем мы занимаемся, то конец всему… Мой отец, мама, сестра… Они так любят меня. Но они совсем обо мне ничего не знают. Совсем. Ничего. И меня это пугает больше всего — что будет со мной… с нами… если они вдруг все узнают… если догадаются… — Они не догадаются. — Коди снова поцеловал друга. — Не догадаются и мои. Никто ничего не будет знать, все будет по-прежнему и… — Ох, ты такой наивный, Кодиак. — Маламут по-дружески куснул его за ухо. — Как я люблю тебя за это…

II.

Стоны оглашали маленькое помещение котельной, где уединялись Коди и Брук. Они знали — люди сюда заходят лишь раз в неделю, чтобы пополнить запасы топлива, а собакам здесь и подавно делать нечего. Поэтому здесь было относительно безопасно, а к тому же тепло. После долгих и томных прелюдий псы переходили к главному таинству своей любви. Кто-то из них ложился на живот и, выгнувшись, поднимал зад, заворачивая хвост кольцом над спиной, чтобы не мешал. А партнер, возбудившись, крыл его сзади, рыча от удовольствия, и, схватив любовника за загривок зубами, не давая ему пошевелиться, толчками вводил ему красный от возбуждения член в задний проход. Затем предстояло долгое и сладостное действо, благо молодые псы уже научились запасаться терпением, чтобы в конце получить нужные им взрывные ощущения. Тогда пассивный партнер томно выл сквозь зубы от наслаждения и боли, а тот, что руководил им, визжа и стоная от переполняющего его чувства любви, кончал ему в прямую кишку горячей белой жидкостью, которая медленно стекала из задницы по лапам вниз. Затем, после того, как они приходили в себя, они менялись местами и все повторялось… Коди выл, его задница горела огнем — Брук хорошенько отделал его сегодня, да и сам он постарался, доказывая партнеру свою любовь. Тяжело дыша, они в изнеможении лежали на полу котельной, плотно прижавшись друг к другу. Их горячие тела обжигали друг друга, словно раскалившиеся стенки печки-буржуйки, чадящей в другом конце помещения. Язычки пламени весело плясали за приоткрытой заслонкой. Коди мутным взглядом смотрел на них — его располагало ко сну, как всегда после случки с другом. Голос Брука, в другое время приятно ласкающий слух, сейчас лязгал по ушам: — Сейчас бы рыбки поесть. У мистера Линдемана всегда есть рыба. Он покупает ее у туземцев в Сьюарде или в Танане и дает нам за работу. Ты не представляешь, Коди, какая это вкусная рыба! У вас, в заливе Нортон, она что-то плохо ловится, да и совсем дурна. Коди вздохнул. Ну хоть раз бы маламут прошептал ему на ухо что-нибудь ласковое, милое, что-нибудь пустяковое, но связанное с их любовью! Так нет, он говорит только о своей работе, упряжках, каюрах, постромках, индейских поселках, словом, о всякой ерунде, не имеющей для Коди никакого значения. — Брук, милый, я хочу спать. С удовольствием послушаю тебя завтра. — Коди поднял голову и лизнул партнера в нос. Тот ответил ему тем же и ласково потрепал его за загривок. — Спи, Коди!

III.

Кодиак с раннего детства отличался от братьев. Те прыгали, кувыркались, задирали сестер, придумывали всякие забавные штуки, словом веселились, как и подобает щенкам в их возрасте. Коди же был другим. Он смирно сидел или лежал на палубе отцовской старой яхты, непонимающе глядя на своих балдеющих от веселья братьев. Когда он стал постарше, то начал уходить в лес, бродить по оврагам, залезать в кусты и гнезда птиц. Его любопытству не было предела. Он все хотел знать, но постигал это не в игре, как другие, а путем обдумывания и долгих поисков. Но если по части обыкновенной жизни, не считая слишком смирного характера, у него все было в порядке, то в вопросе пола он колебался долго. Братья с их повадками молоденьких самчиков ему были чужды, он обратил внимание на сестер, следил за их поведением, манерами, характером. Алу он любил больше всех, что-то независимое и гордое в ней привлекало его. Но по мере взросления больше стало привлекать ее подхвостье, что-то манящее было там, неизвестное и томное. Кровь у Коди играла, красный собачий член уже начал вылезать из мешочка между задних лап, показываясь во всей своей красе. Коди с удивлением наблюдал за ним, не понимая, для чего он нужен, ведь опорожняться можно и без него. Один раз, обнюхивая его, он решился лизнуть головку. Целая гамма чувств обуяла пса. Это было чертовски приятно, даже приятнее чесания за ухом. Член манил его, и молодой хаски, которому было всего семь месяцев отроду, повалился назад, выгнул спину и начал потихоньку полизывать свои причиндалы. Член шевелился, как живой, тонкий, красный, как кровь, жилистый и гладкий. Коди лизал его, обуреваемый желанием, потом решился взять в пасть целиком. Осторожно, чтобы не поранить тонкую кожу клыками, он начал сосать его, и с каждым движением было все приятнее и приятнее. Вскоре Коди почувствовал приближение чего-то неминуемого. Желая достичь его поскорее, он увеличил темп. Член дернулся, и Коди не удержался, чтобы не застонать. Что-то липкое, слегка соленое и неприятное обдало изнутри его пасть, одновременно с этим по телу разлилось неописуемое удовольствие. Пес икнул и сплюнул жидкость на землю. Она оказалась бесцветной. Истома раздавалась в каждой клеточке тела хаски. В приятных судорогах он лег на спину, чувствуя, как член постепенно уменьшается и прячется обратно в пушистый мешочек в паху. Через десять минут словно все как не бывало. В этот день он понял свое предназначение в этом мире. Каждый день он забирался в чащобу от чужих глаз подальше и повторял это, всякий раз достигая огромного удовольствия. Ему становилось горячо, настолько жарко, что приходилось купаться в глубоких лужах-проталинах, чтобы охладиться. Выпал первый снег, но Коди не прекращал своего страстного увлечения. Ударили морозы, но Коди было так же жарко, как и всегда. Он научился добиваться оргазма не только ртом, это было не совсем удобно, да и жидкость казалось ему неприятной на вкус, но и передними конечностями. С задранными задними лапами, лежа на хвосте, заламывая его до самого основания (так было приятнее), он доводил себя передними лапами до крайней точки, за которой следовала буря наслаждения, запрокидывал пушистую голову и, жадно ловя ртом воздух, тихо стонал, ловя каждое мгновение. Пар клубами вырывался из его пасти, и воздух вокруг будто теплел. Коди любил… но кого? Себя? Свой член? Ощущения, которые стали необходимы ему как наркотик? Прошло время, и снова неизвестность стала витать над ним. Что будет дальше? Коди понимал, что делает что-то постыдное, то, что взрослые псы называли мерзкими выражениями «дрочка», «случка без самки» и гадко смеялись над теми, кого заставали за этим занятием. Коди пока удавалось оставлять всех в неведении. Но тревожнее становилось ему с каждым разом, когда он предавался своим наслаждениям. И жил он в предчувствии чего-то очень нехорошего, но неизбежного.

IV.

— Запоздала зима в этом году, — слышал Коди, как говорили друг другу люди в городе. И верно — снег выпадал, но таял, морозы были непостоянными, и снежный покров все никак не устанавливался в этих краях. Этап Больших гонок пришлось отложить на неопределенный срок. Прогнозы погоды были неточны. Когда Коди стукнуло девять месяцев, его записали на работу в упряжку, в которой, кроме него, было еще семь псов: шесть самцов, рослых и сильных, и такая же крепкая самка. В день, когда Коди привели в убежище знакомиться с будущими коллегами, она подошла к нему самая первая, и, обнюхав его, спросила: — В близких отношениях с кем-нибудь состоишь, новобранец? У Коди отвисла челюсть. Неужели она поняла, чем он занимается?! — Ну же, не томи! Говори честно, здесь все свои. — Н-нет… — потупился хаски. — Нет, говоришь? — самка перемигнулась с остальными. — А по тебе чувствуется, что ты прямо-таки матерый самец. Кто-то из собак хихикнул. — Кто же она? Эта… твоя… милая… ненаглядная… — самка подошла совсем близко к Коди, обдавая его горячим дыханием. — Что вы с ней поделываете?.. Коди совсем опешил. Они же знают, что он совсем молодой, почти щенок. Какие самки? Или они издеваются? Но интерес к нему внезапно пропал, лишь только погонщик вошел в помещение, неся в руках несколько больших лососей. Началась большая свалка. Псы сыто урчали, жуя и глотая свою порцию. Они были такими большими и сильными, что Коди даже и не думал спорить с ними насчет своей доли. Он сел в углу и загрустил. Но вдруг к нему подошла та самая самка, что недавно подкалывала его, неся в зубах рыбину. — На вот, это тебе, новобранец! — Она положила перед ним еду, всем видом своим излучая благожелательность. — Ты уж не обижайся на нас, ладно? Мы так шутим. Как тебя зовут? — Коди, — с полным ртом проурчал хаски, жуя лосося. — А тебя? — Дасти, — кивнула самка. — Ты же сын Балто? Твой папа очень знаменит в городе. Но тебя мы совсем не знаем. Я, к примеру, вижу тебя сейчас первый раз в жизни. Странно, я видела всех твоих братьев и сестер, но совсем не подозревала о существовании тебя… Где ты жил раньше? — Я жил с маленьким хозяином в индейском поселке, здесь, недалеко от города. — Твой хозяин — индеец? Как интересно! — восхитилась Дасти, и Коди (даром, что был очень наблюдательным) заметил в ее глазах какой-то хищный блеск, когда она вновь окинула его взглядом и пододвинулась ближе. — Знаешь котельную рядом с больницей? Индейские собаки когда-то давно подкопали туда тайный ход, чтобы греться. Им было очень холодно ночевать на улице, и до этого, чтобы не замерзнуть, они, ложась на снег, прижимались друг к дружке… вот так… — она прильнула боком к Коди, прижавшись щекой к его холке, и незаметно подмигнула остальным. Коди чуть не подавился своим лососем. По телу подростка вдруг пронесся какой-то странный и нехороший ток — желание обладать самкой обуяло его впервые в жизни. Но тотчас же за этим он ощутил подвох. Обитатели убежища внимательно следили за каждым их движением и оживленно перемигивались, улыбаясь. Коди понял, что Дасти делает это, чтобы посмешить их, а поэтому решительно отстранился от нее и, отодвинув рыбий скелет, поплелся на свободную подстилку. — Это мое место! — заявил один из псов, выступив вперед. Коди собрался было занять соседнее место. — А здесь — моя постель! — фыркнул кто-то другой. Хаски пожал плечами. — Куда же мне лечь? — недоуменно стал он озираться вокруг. — Рядом со мной есть свободная подстилка, новобранец, — окликнула его Дасти. — Иди сюда. Не бойся, я не кусаюсь. Коди лег на расстеленную в углу рогожу и уставился в одну точку, стараясь не обращать внимания на Дасти, которая, улыбаясь на него, тихо переговаривалась с соседом. Остальные псы, переглядываясь и кивая на него, с шуточками и смешками тоже начали устраиваться на покой. Наконец, все затихли. Коди твердо решил не спать, потому что боялся каких-то провокаций и опасностей со стороны новых соседей, особенно со стороны Дасти. Все собаки его породы тяжело поначалу привыкают к новому месту и к новым компаньонам. Но, спустя полчаса напряженного вглядывания и вслушивания в темноту, подросток не выдержал и все же задремал. Коди спал на животе, по обыкновению поджав под себя лапы и хвост. Но в процессе сна его правая передняя лапа пододвинулась к паху и, возбудив член, начала свою липкую работу. А Коди в это время видел совершенно обыкновенный сон. Ему снилось, что он имеет Дасти, имеет долго, неправдоподобно долго, и при том — во все отверстия сразу. От желания болела голова, болело все тело, но Коди, высунув язык, продолжал свое дело, продолжал уперто и сосредоточено. Она бормотала что-то, рычала, смеялась, снова рычала. А Коди рычал в ответ, и их рык сливался в долгий приятный звук, смешиваясь с удовольствием… Дернув хвостом, Кодиак внезапно проснулся и сразу же вскочил, почувствовав на конечностях знакомую липкую жидкость. Она протекла и на рогожу, на которой он спал, и красовалась на ней, как мог разглядеть пес в свете занимающегося утра, мокрыми пятнами. Только не это! Хаски принялся облизывать себя. Он не любил вкус семени, и глотать его было сущим наказанием, но что поделать, следы преступления надо скрыть как можно скорее. Покончив с неприятным занятием, Коди оглядел убежище и убедился, что все еще спали, и никто не видел его позора. «Неужели это был сон? — думал пес. — Сон, так похожий на явь, что я даже кончил по-настоящему». Он посмотрел на Дасти, которая лежала рядом, свернувшись калачиком, и даже не шевельнулась, пока он приводил себя в порядок. Почему она была в его сне? Вопрос этот занимал пса весь день, пока сонное убежище громовым криком не поднял на лапы один из псов. Он радостно лаял, подпрыгивал, и возбужденно кивал на окно. За ним начиналась самая настоящая вьюга. — Снег! Да какой крупный! — обрадовались остальные. — Теперь уж точно не должен растаять! И состоятся, наконец, Большие гонки!

V.

Все устали от затянувшегося безделья и скорее хотели на улицу, примерить новую упряжь. Снег все шел. В предвкушении гонок они пребывали бессонную ночь и весь следующий день, пока, наконец, в дверях не показался погонщик и не выпустил всех на улицу. Псы прыгали от счастья во вновь появившихся сугробах, играли в прятки, догонялки, резвились, как щенки. Коди не знал, что ему делать. Было совершенно гнусное настроение. Он лег в снег и равнодушно смотрел на остальных, пока, наконец, всех не позвал погонщик. Все восьмеро выстроились в две линии; Коди поставили сзади, и он безучастно наблюдал, как человек надевает на каждого пса постромки. Напарником у него оказался пес по имени Арро, дружелюбный малый, помесь хаски и маламута, поэтому бывший немного крупнее остальных. Они переглянулись, Коди кивнул в ответ на приветствие. Какой-то непонятный шепот пронесся среди собак упряжки. Некоторые внезапно ощетинились, другие огрызнулись, а Коди все не мог понять, в чем дело. Наконец он почуял доносившийся запах незнакомых псов, до его ушей донесся собачий лай, скрип полозьев и снега, и вскоре с ними поравнялась другая упряжка, состоявшая из девяти собак. Рычание среди псов первой упряжки усилилось, кто-то даже попытался наброситься на вожака чужой команды, но был остановлен ударом кнута. — Убирайся, Стил! — проревел раненый пес, не прекращая угрожающе рычать. — Убирайся туда, откуда явился! — Мы не потерпим тебя в Номе! — раздались злобные голоса. — Предатель! — Мерзкая шавка! — Хвастун несчастный! Последний возглас принадлежал Дасти. Она, судя по ее виду, была готова наброситься на стоящего впереди маламута, который молчал, демонстративно отвернувшись ото всех. Стил… Что за Стил? — думал Коди. Он перебирал в уме всех собак, которых знал лично, и о которых лишь слышал, но пса по имени Стил в этом списке не было. Да, это и неудивительно! Ведь прошлой зимой, спустя несколько дней после триумфального возвращения Балто, Стил в составе своей упряжки был командирован в далекий Анкоридж, а среди собак Нома стал ходить слух, что эгоист просто сбежал, чтобы избежать справедливой травли с их стороны. В семье Балто было не принято говорить о прошлом, почему и никто из его детей не знал ничего о бывшем сопернике отца. Поэтому Коди был немало удивлен такой встречей незнакомой упряжки, которая первая за год пришла в Ном с Большой земли. Он, смущенный, обратился с вопросами к Арро, который тут же ему все растолковал. Коди был поражен тем, что не знал самого главного, что напрямую касается его и всей его родни. Но свои эмоции он старательно скрыл, предпочитая понаблюдать за реакцией остальных. Его коллеги бесновались, чужая упряжка сидела притихшая, видимо, прибывая в шоке от такой встречи. Один лишь пес среди них гордо и с вызовом поглядывал на перекошенные от злобы морды местных псов. Он был почти точной копией Стила, только немного меньше размером и глаза его были мутно-голубыми, а не коричневыми, как у того, насколько Коди мог разглядеть на некотором расстоянии. Он еще никогда не видел таких удивительно красивых глаз. — Кого это ты притащил, Стил?! — насмешливо спросила Дасти, кивая на копию маламута. — Кто этот выродок, а?! Твой младший брат?! Отвечай, засранец! — Заткни свою вонючую пасть, Дасти! — сорвавшимся голосом крикнул Стил, поворачиваясь к ним. — Это мой сын, и я не позволю никакой шавке его обзывать! — Это твой сын? Ха! — воскликнул Кирби, пес, стоящий с Дасти в одной паре. — Как тебя зовут, сынок труса?! Вся упряжка Коди засмеялась нехорошим смехом, только он сам стоял, чувствуя себя так, словно обозвали только что не этого обладателя красивых глаз, а его самого. Коди всматривался в него все пронзительнее, пока, наконец, тот не посмотрел на него в ответ. Внутри у Коди что-то екнуло. Внезапно в мыслях появился тот сон, что снился ему несколько дней назад, только на месте Дасти там… не может быть… Раздался свист. Упряжка Стила тронулась с места. Погонщик упряжки Коди помахал своему коллеге рукой, желая удачи. Они что, уезжают? Коди не верил своим глазам. — Нет, дружок, они останутся, пока не стихнет пурга, — ответил на вопрос Арро. — Над всем округом сейчас метет — ей-богу — я слышал, как говорили погонщики… Постой, а что у тебя за дело к этой упряжке? Уж не хочешь ли ты познакомиться с врагом своего отца поближе? Особенно с его острыми клыками… — Нет, — поспешно сказал Кодиак. — Просто интересно… Но мыслил пес иное. Он решился подкрасться, подползти, как угодно, но добраться до той упряжки и снова увидеть сына Стила. Его голубые глаза манили, и Коди становилось страшно от этого…

VI.

Свою заветную упряжку в полном составе Коди больше не видел. Псы разбрелись по Ному, слонялись без дела. Но вьюга и не думала стихать. Она мела и днем, и ночью. «За все несостоявшиеся зимние деньки метет», — усмехаясь, говаривал Арро. «Ничего, вот закончится, тогда и побегаем на Больших гонках», — утешаясь, говорили друг другу собаки. Но с каждым днем надежды на скорое возобновление деятельности таяли. Пурга и не думала прекращаться, и город тонул в снегу. Люди едва успевали расчищать главную дорогу и другие подъездные пути, как их тут же заметало снова. Сугробы доходили до вторых этажей. А небеса все сыпали и сыпали снег на мир, и казалось, бедствию не будет конца. Коди же, в отличие от всех псов, находился в прекрасном расположении духа. У него, благодаря затянувшейся вьюге, была надежда увидеть сына Стила, посмотреть на него хоть одним глазком, а может, даже и познакомиться ближе. Но какие-то нехорошие чувства обуревали его, когда он предвкушал эту встречу. Псы его команды, как и все остальные собаки Нома, ненавидели Стила и всю его родню заодно. Поэтому Кодиак старался скрываться, ища знакомства, однако, чувствовал какую-то слабость внизу живота. Он ощущал себя предателем. Два раза он нападал на след Стила, но боялся продолжить путь. На третий раз Коди решился, и запах привел его к убежищу, где находились ненавидимый всеми маламут и его сын. Остальных собак в нем не было. Коди устроился у маленького застекленного окошка, откуда ему было отлично видно, как отец и сын сидят друг напротив друга и о чем-то беседуют. Молодой маламут выглядел подавленным, не менее подавленным был и его отец. Их разговора Коди не слышал из-за шума вьюги, но понял, что выходить из убежища им небезопасно, поэтому они и сидят внутри. Кодиак вспомнил, как несколько раз видел их удирающими от шаек разъяренных псов, которым не по нраву было, что ненавистный маламут вернулся в их город. Ему стало жалко их. За что гнобят гордых псов, он не понимал, ведь прошлое остается в прошлом! И чем дольше сидел здесь, в сугробе, то сильнее он чувствовал, что ему нужно, просто необходимо подружиться с ними, несмотря ни на что. Особенно ему хотелось быть вместе с молодым маламутом, утешить его, внушить, что все будет хорошо… Коди вдруг испугался. А вдруг кто-нибудь увидит, что он якшается со злейшим врагом всех собак города? Что будет с ним? Псы прогонят его прочь… Ну и пусть! Он присоединится к упряжке Стила и побежит с ними, куда глаза глядят, лишь бы пурга прошла скорее!.. Но как же жить дальше? Коди не представлял… Мама, отец, вся родня… Что они скажут?.. Коди разрывался между двух будущих путей, он лихорадочно размышлял. Через некоторое время одна его половина, та, которая говорила, что сейчас же нужно вернуться домой, в убежище, и забыть обо всем, что сейчас происходило с ним, начала одолевать над другой. Вторая все больше и больше сдавалась. Коди сдавался самому себе. Приняв наконец-таки решение уйти, он встал с места и поплелся обратно, не оглядываясь. Душа его протестовала, но воля была крепче. Но крепче ли, чем думал сам хаски?.. — Брук! Вернись, неразумный! Они убьют тебя! Прошу, вернись! Сиплый крик прервал вечернее молчание, в которое погрузился Ном. Коди обернулся так резко, что чуть не свернул себе шею. Он словно ждал этого крика. Крика, который перевернет всю его судьбу. — Стой! Глупый щенок! — Стил устремился было за вырвавшимся из помещения сыном, но потом, словно поняв что-то, сел на снег у входа в убежище и лишь бросил в темноту, в которой скрылся тот: — Ты погубишь себя… Прошу, возвращайся! Но Брук был непреклонен. Он был полон слепой уверенности и решимости. Все наладится, лишь только он сделает то, что хочет. Да, да, все наладится. Он докажет всем им, что не трус. Коди следовал за ним по пятам, незаметно пробираясь по сугробам. Воля его внезапно уступила чувствам, которые горели в нем, словно факел. Вдруг маламут остановился, втянул в себя воздух и произнес, не оборачивая головы: — Кто ты? Что тебе нужно от меня? — Коди… — Хаски был готов к такому повороту событий, и голос его ничуть не дрогнул. — Я давно искал тебя. — Зачем? — В голосе Брука слышалось удивление. Коди вышел на свет от газового фонаря, глядя прямо в прекрасные глаза маламута, об общении с обладателем которых он уже давно мечтал и терзался по этому поводу всего несколько минут назад. Теперь все было решено. Назад путей не было. Коди отрезал их по своему собственному желанию, и целиком отдавался судьбе, которая отныне представлялась ему такой прекрасной. Он подошел к Бруку, который недоуменно взирал на него, ожидая любого подвоха, всего, что угодно. Но только не того, что произойдет в следующий момент. — Вот для этого… — Коди вплотную подвинулся к молодому псу и лизнул его губы. Весь мир перестал существовать для Коди, взорвавшись тысячей разноцветных искр. Лишь чувство любви переполняло его молодое тело. Собачий член алым соцветием медленно выползал из своего укромного убежища. Когда он встал во всю свою прелестную длину, Коди с удивлением почувствовал на нем холодную лапу Брука. — Ты все правильно понял, Коди… — услышал он сладостный шепот.

VII.

Коди почти не помнил, как прошел дальнейший вечер и вся горячая, жаркая, хотя и очень морозная ночь. За нее Брук стал для него всем. Маламуту недавно исполнился год, но, несмотря на юный еще возраст, он был прямо-таки знатоком «голубых» вопросов. Его глубокий зад ощутил в себе уже не один десяток горячих, разбухших от наслаждения членов ненасытных на запретные удовольствия самцов. Первый раз был у щенка в шесть месяцев. Тогда его жестко загрёб один заезжий кобель-переросток неизвестной породы, который вечером заманил Брука в лес и не отпускал от себя до утра. Ночь была жаркой, и из нее в будущее молодой пес вынес боль, перемежающуюся с томным наслаждением, и дикое желание повторить испытанное. Щенок не раз видел, как спариваются другие собаки, и вскоре сам порушил невинность попавшейся ему под лапу ровесницы, потом еще двух, но это не принесло ему такого же сильного наслаждения, как горячий член в прямой кишке, изливающий обжигающее семя прямо в его нутро. Он стал случаться с молодыми самчиками, которые, как и он, горели необычным для собак желанием обладать представителем своего пола. Они вместе стонали, терлись телами, прижимались друг к другу, ощущая обжигающее тепло, сосали друг другу причиндалы, лизались, закусывали хвосты и загривки, вставляли глубже, лишь бы ощутить еще больше, еще сильнее и мощнее кончить. Естественно, все происходило в полной неизвестности для остальных, в тайных местах. Собачьи законы на Аляске были суровы к «голубым» сородичам. Им откусывали яички, а, бывало, и члены, прямо вместе с препуцием, после чего приговоренный мучился несколько дней, истекая кровью, а затем издыхал, покинутый всеми. Брук понимал, что будет с ним, если вдруг все вскроется, но это лишь сильнее разжигало его желания. Хотелось еще большего. Он снова рыскал по поселениям, куда приезжала его упряжка, разыскивая себе пару, снова и снова кончал с большим наслаждением и причинял наслаждение партнеру. Он давно уже потерял им счет, и жизнь его превратилась в безудержный, бесконечный промискуитет. Дни шли за днями, пока, наконец, его прекрасная жизнь — череда хищных и взрослых удовольствий — не изменилась. Отец Стил, которого он потерял в месяц отроду и снова приобрел на четвертый месяц жизни, отправлялся свой в родной город Ном на самом краю Аляски во главе упряжки и намеревался взять повзрослевшего сына с собой. Он хотел найти ему пару в далеких землях, чтобы продолжить свой знаменитый род Честера-Малкольма. Брук, по мнению отца, не может найти себе чистокровную самку в родном городе, потому что шляется с сучками-дворнягами и растрачивает на них заложенный в себе мужской потенциал. (Знал бы он, что вытворяет его сын во время своих отлучек!) — Папа — самое наивное существо на Земле, — рассказывал Брук Коди в их первую ночь, когда они, изможденные долгими генитальными играми, лежали на полу котельной, прижавшись друг к другу. — Он хочет случить меня с первой попавшейся самкой-маламутом, лишь бы его род победителей не пресекся! Если бы я мог ему рассказать, что люблю самцов и хочу только их!.. Но этот проклятый закон природы не дает мне права говорить. Я… понимаешь, Коди… я чувствую себя отщепенцем каждый раз, когда предаюсь ласкам. Я будто… неполноценный, что ли. И это больнее всего… — Я понимаю тебя, Брук… — Коди облизал морду любимого; каждое мгновение он удивлялся своим действиям и словам: все было так ново для него. — Я хочу быть с тобой всегда, хочу отгородить тебя от всяких бед и сделать счастливым. Мой милый, дорогой пес, как я тебя люблю! При этих словах маламут заметно вздрогнул и вспотел. Непослушным языком он в благодарность начал вылизывать холку своего партнера, его морду и глаза. Коди, плотно прижавшийся к любимому, ощутил на своих щеках упавшие сверху горячие слезы. Брук плакал. — Я тоже люблю тебя, мой Кодиак… — услышал хаски.

VIII.

Дни шли за днями, а пурга не утихала. Собаки Нома, окончательно разъярившись, лаяли и рычали на небо, щедро сыпавшее на город белые хлопья, на поднимающийся каждую минуту порывистый ветер, а по ночам — на луну, которая безмолвно взирала сквозь просветы в облаках на творившиеся на Земле безобразие, и ничем не помогала своей небесной соседке. Люди тоже устали от снегопада и, сидя по домам у засыпанных наполовину окон, потрясали кулаками и сыпали проклятиями, ругая разразившиеся небеса. Один лишь Кодиак, да его любовник, сын Стила Брук, радовались происходящему — ведь благодаря пурге они могли быть вместе. Они грелись целый день в котельной; весь город словно вымер, и ни одна живая душа не искала их, будучи занята собственными проблемами. Отец Коди, полуволк Балто, полагал, что его сын пережидает ненастье у родни или у какой-нибудь хорошенькой самки. Маламут Стил думал то же самое. Полуволк, как и его бывший соперник, оба лелеяли мечту продолжить свой род, и совершенно не могли предполагать, что их сыновья предаются запретным удовольствиям прямо у них под носом. «Голубых» псов Ном еще не знал и не предполагал даже об их существовании. Однако время доказало обратное. Прошло еще немного времени, и тучи, хмурившиеся над заливом Нортон и всем северо-восточным побережьем Берингова моря, рассеялись, и выглянуло долгожданное зимнее солнце. Это случилось в день, когда Коди исполнилось десять месяцев. Не предполагая ничего плохого, он лежал, свернувшись калачиком, в сугробе и жмурился на солнце. Знакомый запах вдруг донесся до него. Брук галопом примчался откуда-то и остановился как вкопанный в шаге от друга. На его красивом пушистом теле красовались постромочные ремни, а на глазах блестели слезы. Кодиак сразу все понял, но отчаянно отказывался верить происходящему. — Как?.. — вырвалось у него. Маламут потупился, роняя слезы на снег. — Я ухожу… мы уезжаем в Уэйлс, дальше, к Берингову проливу. Прости, Коди, я прощаюсь с тобой… Быть может… когда-нибудь ты заглянешь в Анкоридж, или я забреду в Ном, и мы снова встретимся… — Нет, нет, такого не может быть! — Коди ткнулся в пушистую шерсть на груди любимого. — Я не хочу, чтобы ты уходил… — От меня ничего не зависит, — бросил тот; голос его дрожал. — Но работа моя есть работа и… — Черт с ней! — отчаянно воскликнул хаски. — Но я же больше никогда тебя не увижу… не почувствую того, что дарила мне близость с тобой!.. — Упряжка уходит через час. — Маламут подмигнул любовнику. — Пока отец не бросится меня искать, у нас есть время. — Котельная? — Коди почувствовал, как сильно вдруг забилось его сердце. …Хаски стонал что есть мочи, пока маламут вгонял свой горячий острый член в его зад, закусив его загривок и плотно прижавшись животом к его спине. Ремни непривычно резали кожу на плечах и крупе хаски, но он отдавался ощущениям и не замечал этой боли. Затем, когда Брук кончил, они поменялись местами. Кодиак в этот раз сильнее прежнего старался доказать свою любовь, мощными толчками засаживая другу в подхвостье. Все его тело горело от наслаждения. Но Коди понимал, что все происходит в последний раз, и когда он излил семя в заветное место, дрожа от удовольствия, то, схватив любовника за ремень зубами, прошептал ему страстно в уши: — Не пущу… не пущу никуда! Ты самое мое заветное и любимое существо! Мое… Самое… Заветное… Прошу, не уходи! Не причиняй боль моей душе! Брук не вырывался. Они лежали друг на друге и тяжело дышали от испытанного удовлетворения. Пролежав так с минуту, Брук попытался встать из-под Коди, но тот крепко держал его за постромки зубами. — Ну же, друг, не кипятись… Все пройдет, и это прошло… А теперь мне пора идти, пока отец не увидел нас… — Брук снова попытался освободиться. — Пусть увидит! Пусть! — Коди был словно в бреду и камнем висел на маламуте. — Я хочу, чтобы он все понял!.. — Ты сошел с ума, глупый?! Он отгрызет яйца тебе и мне… Пусти! Коди сдался. Отпустив Брука, он отполз, не имея желания вставать на лапы. Его знобило, несмотря на тепло, на глаза навернулись горькие слезы. Он понимал, что оставался один в этом мире. — Пообещай, что вернешься! Пообещай, что дашь мне какую-нибудь весточку о себе! Я погибну без тебя, слышишь! — Коди рыдал, пока маламут приводил себя в порядок языком. Закончив это дело, Брук встал с пола и, подойдя к любовнику, лизнул его в холку. Бляхи на его ремнях поблескивали в отсветах печных огоньков. — Прощай, Кодиак. Я обещаю тебе, что вернусь…

IX.

Коди было не до тренировок, которые теперь проходили каждый день и приносили удовольствие всем, но не ему. Он погрустнел настолько, что временами отказывался от еды, и в свободное время лежал на своей подстилке, ничем не интересуясь, ни на кого не обращая внимания. Собаки пытались было растормошить его, узнать, о чем он печалится, но он огрызался и велел им не лезть не в свое дело. Да, Коди изменился! Ему не хватало горячего, прильнувшего к нему пушистого тела Брука, его красивых голубых глаз, которыми он привык любоваться, не хватало его пышущего жаром члена, глубоко входящего в зад и кончающего в него горячей спермой, не хватало его лап и языка, которыми он возбуждал его собственный, Коди, член. Ему не хватало его любви! Смертная тоска охватила пса. Кровь горела в нем, и не находило выхода желание, которое день ото дня становилось все сильнее и больше. После прожитого с Бруком самки не возбуждали его, а зная Закон, он не искал встреч с другими самцами. Да и никто бы теперь не смог так же возбудить его, как он, его любимый, ненаглядный, страстный маламут… Накануне Больших гонок с командой, в которой состоял Кодиак, произошло большое несчастье: ведущая упряжки, Дасти, которая пыталась больше всех шутить и разговаривать с ним во время его непрекращающейся хандры, неудачно поскользнулась и повредила лапу. Ее отнесли к ветеринару, который констатировал травму, неопасную для профессиональной карьеры, но оказавшуюся фатальной для команды в завтрашней гонке. Он временно запретил погонщику выпускать Дасти на трассу. Самка лежала в убежище с забинтованной для надежности лапой и смущенно извинялась перед всеми. — Не стоит, Дасти, — хмурился Кирби. — Все мы могли попасть в такую ситуацию. — Но только не перед Большими гонками! — отчаивались остальные. Дасти печалилась, как печалился и Коди. Он так захандрил, что и его погонщик побоялся выпускать на Гонки, тем более тот был еще слишком молодым, чтобы участвовать в длительных соревнованиях.

X.

Гонка проходила без них. Они лежали в убежище на соседних подстилках, не глядя друг на друга, молча думая каждый о своем. Наконец, уснули, а за окном снова занималась вьюга. Коди снился сон. Не такой липкий, как в прошлый раз, когда он кончил на свою подстилку. Ему снилось детство. Он сидел на яхте своего отца, смотрел на веселящихся братьев и сестер, и его разум еще не был отягощён волнующими и липкими мыслями. Все было хорошо. «Что за прекрасная пора была», — думал Коди сквозь сон. Но вдруг появился Брук. Он поцеловал его, затем перебрался языком к мешочку в паху и начал возбуждать его. Член вылез из него, стал расцветать во всей красе. Приятные ощущения разливались по телу Коди. Он хотел, чтобы это никогда не кончалось… Кодиак очнулся. Его вылезший из препуция член и впрямь кто-то усердно вылизывал. Пес с удивлением узрел… Дасти. Она оторвала взор от его прелести, сверкнула коричневыми глазами и, томно растягивая слова, произнесла: — Коди… Наконец-то мы одни! Я так ждала этого момента!.. Кодиак моргал сонными глазами, ничего не понимая. Это явь, или ему снится? — Дасти, что ты делаешь?.. Я же не просил… — А я и не спрашивала… — Самка выгнула шею и чувственно лизнула его в губы. — Я хочу тебя, и знаю, что ты хочешь меня… ну же, признайся себе в этом, Коди. Все эти дни… о ком ты думал, о ком мечтал… Это был тот маламут, сын этого подонка Стила, да?.. О, не притворяйся, что у вас ничего не было. Я все знаю… я видела вас в той котельной, и не раз… Вы занимались там любовью… Ты так стонал, что у меня внутри холодело от желания… Коди вдруг все понял. Его смутные подозрения были не напрасны — Дасти следила за ним, ходила по пятам. Она видела их с Бруком. Хаски испугался — его репутация и жизнь висели на волоске. О, если бы они получше скрывались! — Что ты сделаешь теперь? — упавшим голосом безвольно поинтересовался Коди. — Расскажешь всем о том, что видела?.. Подставишь меня? За что?.. Что я тебе сделал?! — «Я люблю тебя, Брук!», «Глубже вставляй, Брук!» — Самка закатила глаза от удовольствия, переваливаясь на спину так, что стало видно ее круглое достоинство между задних лап, которое темнело в ее серой шкуре, словно призывая исследовать его со всей нужной тщательностью. — Ты так кричал… Я готова была лезть на стенку от твоего страстного голоса. — Ты не ответила! — Коди почему-то чувствовал подвох в ее тоне. Он вскочил на все четыре лапы, отскакивая от Дасти. — Ты сдашь меня?.. Или нет? Говори прямо! Он старался не смотреть на ее вульву, которая почему-то манила его, как в детстве манило то же самое место у маленькой сестры Алу. Но нет, ему же никогда не нравились самки! Только Брук… — А помнишь, как ты кончил на свою подстилку? Тогда я еле сдержалась… Все спали, только я видела, как ты дрочил. Ты так томно двигал лапой… Мм… — Дасти придвинулась к нему, лежа на спине, всем своим видом выражая желание. Коди покраснел, но за густым подшерстком ничего было не видно. — Ты расскажешь обо всем им? — спросил он совсем тихо. — Покажи, чему научился у того маламута — тогда не расскажу. Только чур иметь меня также глубоко, как и его… Коди вздохнул и поддался нахлынувшим желаниям. Он впервые в жизни имел самку, и, когда кончил в ее влагалище, которое оказалось просторнее и горячее, чем узкий зад Брука, захотел испытать это вновь и вновь. Благо, Дасти была еще как за это… Опустившись после очередного раза на ставшие горячими от страсти и пролившегося семени доски пола, Коди, тяжело дыша, спросил у своей подруги: — А твоя лапа? — Пустяки, — кряхтя от полученных ощущений, сообщила та. — Она и не болела. Я еще та актриса — так ловко сымитировала травму, что все поверили и бросились мне помогать! Что бы они сказали, если б узнали правду… ого-го, как бы сердились!.. Как они сейчас там без меня бегут… — Наплевать на них, — бросил Кодиак, чувствуя, как прячется в паховом мешочке успокоившийся член, чтобы через несколько минут снова встать во всей красе. — Главное, что сейчас ты здесь, со мной… и любишь меня. — Люблю, — томно ответила Дасти. Ночь шла, уступая место утру, и хаски осознавал, что счастлив сейчас, как никогда в жизни. Брук ушел, оставаясь в его памяти как первая любовь, но теперь у Коди была подруга-самка, горячая не меньше, чем друг-маламут, а может быть, даже и больше. Ведь женское сердце тоже способно любить по-настоящему, страстно, отдаваясь мужчине все без остатка, готовое идти на все ради ответной любви. И ответного наслаждения…

XI.

Дасти принесла щенков в тот день, когда над Номом мела последняя весенняя пурга. Весна в 1926 году выдалась на удивление морозной, словно и впрямь отыгрывалась за несостоявшуюся зиму. Кодиаку было уже больше года. За совсем небольшой промежуток времени он, хорошо натренированный, сделал карьеру и был назначен помощником вожака своей упряжки. Дасти, стоявшая теперь слева от него, была без ума от Коди. Взрослая трехлетняя самка, которая имела дело уже со многими представителями сильного пола, почему-то выбрала именно его, юного сына Балто. Коди же, из памяти которого постепенно стирался образ Брука, был счастлив и очень благодарен своей подруге за то, что она вывела его на верную жизненную дорогу. Щенков родилось четверо. Дасти лежала на теплой подстилке в особом помещении и вылизывала каждого по отдельности. Щенята пищали и копошились на рогожке; мать еле удерживала их всех возле себя. Неподалеку сидел гордый и довольный Коди. Его переполняли счастливые чувства. Хотелось подойти и приласкать всех своих отпрысков, но Дасти (что удивило его) рычала и не подпускала его близко. Что поделать, на то и был материнский инстинкт, проснувшийся в новоиспеченной родительнице. Коди вышел в ночь. Ветер нещадно дул в уши, глаза залепляло летевшим снегом, но он ничего не замечал. Душа его пела, хотелось обнять и расцеловать этот безумно, безумно прекрасный мир! Он стал отцом! Кодиак пошел по пустому городу, рассеяно думая обо всем и ни о чем одновременно. Ставни на окнах домов были закрыты, на главной улице чадили по бокам на тротуарах лишь несколько газовых фонарей. Коди почти ничего не видел и ориентировался по запаху. Вот он прошел дом, где с маленькой хозяйкой жила одна из его сестер, Саба. Вот здание почты, где жил его друг, фокстерьер Мэл. За ним показался дом, в котором жила его мать Дженна. Она еще не знала, что стала бабушкой, и, наверное, мирно посапывала на своей подстилке у окна. Коди не хотелось будить ее, но ему было просто необходимо поделиться своим счастьем. Он звонко залаял. Звук его голоса эхом разнесся по пустынным кварталам. Спустя несколько минут из отверстия в заборе вылезла лайка. Она грациозно подошла к Коди и обратила на него свой теплый материнский взор: — Кодиак? Такая рань… Что произошло? — Дасти… Она… Дженна мгновенно все поняла. Ее глаза расширились в удивлении, а затем сверкнули радостью. — Сынок… — она прильнула к Коди своим пушистым телом. — Как я рада! Неужели мой мальчик стал папой… Подожди, куда ты? — заволновалась она, увидев, что сын собирается покинуть ее. — Не беспокойся, мама! Я только расскажу отцу и дяде Борису! То-то представляю, как обрадуется Балто, узнав, что стал дедом! — Коди припустил по дороге, направляясь к старой яхте. Все его нутро пело. На городской заставе пес остановился, чтобы определить дальнейший путь по запаху. Он втянул в себя воздух и внезапно почуял запах, доносящийся с запада. Нехорошее предчувствие посетило пса. Вслед за запахом он услыхал звон колокольцев и собачий лай, а затем узрел силуэт упряжки, появившейся из леса. Она явно направлялась в Ном. И чем ближе она приближалась, тем сильнее Коди ощущал знакомый до боли запах. У него подкосились лапы, и он растерянно сел в снег. Сомнений не оставалось. Впереди упряжки мчался, свесив язык, Стил. Коди снова принюхался, ожидая учуять запах своего бывшего любовника. Но Брук в упряжке отсутствовал. Перед глазами Коди пронеслись те недели, когда он проводил время с маламутом. Ему казалось, что это было так давно, хотя с того времени прошло всего три месяца. Странно, но в его, Коди, мыслях, за всеми заботами и проблемами, связанными с полюбившейся ему работой в упряжке (и, конечно же, Дасти), места для Брука почти не осталось. Воспоминания о нем превратились в легкую дымку. Но внезапно они начали приобретать совершенно реальные черты. Кодиак вспомнил душевное и физическое тепло, которое дарила ему близость с партнером. Его промежность заныла; собачий член слегка показался из пахового мешочка. О, что это были за чудесные ощущения!.. Пес не отказался бы испытать их снова… Но Дасти… Пес оглянулся на город. Там, в убежище для щенных сук, его ждала его самка, его любовь. Он стал отцом. Его любили, он любил в ответ. Коди вспомнил, как страстно произносил любовное признание Дасти. И со стыдом подумал, что до этого уже признавался в любви Бруку и клялся в верности ему. Значит, он предал его. Изменил его памяти. Коди был еще слишком молод и недостаточно опытен, чтобы во всем разобраться. Его сердце разрывалось между тем, что было с ним в прошлом, и что он имел сейчас. И то, и другое было дорого ему одинаково. Упряжка между тем уже пронеслась рядом с ним и въехала в город. Коди решил все узнать. Больше всего его волновал вопрос о том, где Брук, почему его не было сейчас в упряжке? Заболел? Выбыл из строя на время? Или что?.. Сани остановились у здания телеграфа. Коди следовал за упряжкой по пятам. Его больше ничего не волновало, кроме вопросов. Погонщик подошел к двери и постучал. Спустя время из-за нее появилось заспанное лицо телеграфиста. Он с удивлением взирал на гостя. — Вы кто?.. Ах, простите, мистер Линдеман, это вы… Вы приехали на сутки позже, чем планировали. Ваш груз цел? Что с вами произошло? — У меня большая неприятность, — отозвался погонщик. — На стоянке мои собаки загрызли одного из своих… друзей. У них весеннее помешательство. Кобель был хорошим, совсем молодым, к тому же покладистый, зверь… Что за потеря!.. Но теперь его нет, и мне нужен один из ваших псов, чтобы добраться до Тананы. До вас я вот еле добрел… — Что ж, сожалею вам. Проходите… — Нет! — замахал руками Линдеман, оставаясь в дверях. — Мне некогда, груз срочный… — Вы даже не переночуете у нас? — Нет-нет! Я вчера дневал у Белой скалы и хорошо отдохнул. Сейчас не могу тратить время на сон. Я уже и так опаздываю, корреспонденция из России, что-то очень важное. Прошу вас, будите мистера Хиггинса, пусть он подберет мне пса, и я уеду. Чем быстрее, тем… — Очень сожалею, но мистер Хиггинс в отъезде. Погонщик в отчаянии схватился за волосы. — Что же делать?! — Я помогу вам. Пойдемте. Коди был совершенно разбит услышанной новостью. «Загрызли одного из своих друзей…» Вот почему Брука не было в упряжке… Он погиб, его убили собственные компаньоны! О, ужас!.. О, небеса!.. О, бесстыдная луна, как ты вытерпела смерть такого пса! …Линдеман и телеграфист спустились с крыльца и, обогнув дом, сразу же наткнулись на Коди, лежавшего в снегу у стены. — Да это же пес из своры Гарри Сиднея, Кодиак! — обрадованно воскликнул телеграфист, увидев хаски. — Что он здесь делает посреди ночи? Хотя, это не так важно. Очень повезло, что мы наткнулись на него, очень хороший кобелек, просто замечательный. Я сейчас схожу, предупрежу Гарри, я думаю, он не будет против, чтобы вы его взяли. Перед глазами Коди все плыло, небо смешалось с домами и сугробами, и он даже не сразу уразумел, что его, подняв на лапы, подвели к недостающему месту в упряжке. Псы залаяли и зарычали, увидев нового соседа, и пытались было бунтовать против того, чтобы его принимали в команду, но удары кнутов и пинки быстро всех успокоили. — Пес хороший, молодой, сильный, но сам затевать драку точно не станет, — гладя Коди по голове, говорил пришедший Гарри Сидней, пока Линдеман надевал ремни на теле хаски. — Надеюсь, он хорошо вам послужит. Спасибо еще раз, что выручили меня тогда, мистер Линдеман. Теперь я возвращаю вам долг. — Тебе спасибо, Гарри! Найду замену — верну тебе твоего кобеля в целости! До встречи! — Погонщик устроился сзади саней, и, крикнув псам команду, умчался в темноту. Коди бежал, даже не осознавая, что уходит за сотни миль от дома, даже не попрощавшись ни с кем из родных. Но никто, даже Дасти, горячо любимая им еще с пятнадцать минут назад, не посещали сейчас его мысли. Брук… Как же так… На привале, устроенном в следующую ночь, Коди никак не мог найти себе место для отдыха, не говоря уж о том, что своей полагающиеся порции рыбы он не получил из-за жадности одного из матерых псов. Тот был таким грозным и суровым, что Коди даже не посмел спорить, когда тот вырвал у него из пасти лосося. Все толкали его, рычали, кусали за бока и хвост, а молодой хаски терпел и огрызался, понимая, что он здесь лишний. Лишь вожак Стил не трогал его почему-то, да один рыжий хаски по имени Калтаг, который даже успел ему подмигнуть несколько раз — дескать, не отчаивайся, друг, все когда-нибудь наладится. Он даже пытался защищать его от других псов, и Коди был благодарен ему за это…

XII.

Кодиак пытался уснуть в своем импровизированном укрытии. Гонимый всеми, он устроился вдали от лагеря, в небольшой пещерке под корнями повалившейся ели и, положив голову на лапы, сонными глазами смотрел на виднеющейся на расстоянии разведенный человеком костер. Пламя его мерцало также, как огонек в печи котельной, где когда-то лежал он, Коди, прижимаясь к своему горячему и страстному другу. Брук не уходил из его мыслей. Коди анализировал все услышанное им до мельчайших деталей. За что же могли псы настолько разозлиться на маламута, что закусали его до смерти? Брук был крупным представителем своей породы и вряд ли бы дался им без сопротивления и наверняка долго сражался, прежде чем быть поверженным. Что же произошло? И почему отец не защитил своего горячо любимого сына? Не захотел навлекать на себя гнев компаньонов? Побоялся погибнуть в общей свалке? Одна лишь мысль о смерти дорогого друга, который был настолько любим им, так больно щемила его сердце, что Коди был готов взвыть. Он вспоминал их последнюю встречу, помнил свои ощущения, вспоминал ремни, что больно терли его спину, вспоминал ласковые голубые глаза Брука, его теплое дыхание, холод его лап, жар его красного члена, которым он глубоко и горячо доказывал свои чувства партнеру. И Коди с каждой минутой понимал, что всего этого больше не будет в его жизни, что она с этих пор изменилась навсегда. Брук останется в его сердце как первая любовь, но Дасти… Как он мог совсем позабыть о своей дорогой подруге! Она наверняка волнуется за него сейчас, ждет, верит в его силы, в силу его любви, и своею любовью поддерживает его. Передумав все это, Коди закрыл глаза и стал пытаться заснуть, мечтая о том, как будет благодарить Дасти за ее любовь. Глубоко, нежно, как она его учила, всовывая член по самый узел, чтобы задрожать и застонать от наслаждения самому и передать ощущения ей… Тогда семя, горячим потоком выйдя из влагалища, приятно обожжет яички и… — Коди, ты не спишь? — раздался над ухом знакомый голос. Молодой пес вздрогнул и рывком поднял голову, рефлекторно оскаливаясь. Но это был всего лишь Калтаг. — Напугал ты меня, Калтаг, — убрав оскал, бросил Коди, укладываясь обратно. — Теперь не сплю по твоей милости… А такой сон снился… Ох! — он зевнул, широко раскрыв пасть. — Извини меня, дружок. Я не хотел тебя будить и тем более пугать… — Рыжий хаски сел рядом с ним, осматривая его, будто видел впервые в жизни. — Я просто хотел сказать тебе кое-что. — Что же?.. — вяло поинтересовался Коди, его стало раздражать присутствие пса. — Если честно, Калтаг, я очень хочу спать, и не мог бы ты… Коди хотел сказать: «сообщить мне это завтра утром», но внезапно запнулся. Калтаг нагнулся к нему и… холодным мокрым языком провел по его холке, спускаясь к губам, задержавшись у них поцелуем. Кодиак прямо-таки опешил от этого и стал отстранятся от пса. — Что… ты… творишь?.. — Коди сказал это как бы по инерции, потому что до него уже начал стал доходить смысл происходящего. Калтаг ласково взглянул ему в глаза, словно заглянул в душу, и снова поцеловал. Коди перестал вырываться и ответил на поцелуй. Это было первое его осознанное движение за все время действа. В его сознании словно взорвалась тысяча разноцветных искр и лишь запах незнакомого пса пока удерживал его от продолжения. От отстранился от Калтага, на этот раз менее решительно, и спросил то, о чем хотел спросить уже давно: — Что произошло с Бруком? Почему на него напали другие собаки? — Его разоблачили, — глядя на него в упор темными глазами, в которых отблескивало далекое зарево костра, отозвался Калтаг. — Кто-то, кажется придурок Никки, застукал его с одним самцом в Коцебу. Того парня — помню, красавчик был кобель — убили свои, из Коцебу — оторвали ему причиндалы, а заодно и голову. А Бруку наказание отложили. Он шел по трассе как в воду опущенный — еще бы, смерть с часу на час. Чуть не порвал меня — это же я ему того самца порекомендовал, дурак… Я еле-еле сохранил инкогнито. Боюсь, кто-то уже может меня подозревать, придется убить кое-кого на днях, или бежать к индейцам… Горячий был пес этот Брук… Ох-ох, ничего не поделаешь, видно, судьба наша такая, — хаски снова поцеловал Коди. — Он велел мне тебя разыскать, если сам погибнет, все объяснить, сказать, что не забывал тебя и любил всегда. Я поначалу думал, что ты очередной у него, так, пассия, а оказалось, нет… Ни о ком Брук не отзывался с такой же нежностью, как о тебе… Сердце у Коди затрепетало. Выходит, маламут не забывал о нем все это время. В отличии от самого Коди… Калтаг целовал его, а лапами уже теребил его набухший член. Коди позабыл обо всем на свете… Наконец-то все повторится. Повторится то, о чем он смутно грезил все время, и по чему так соскучился… В эту ночь, проведенную с новым опытным и горячим партнером, Коди не вспоминал никого, даже Дасти, память о которой рассеялась, как туман. Ему хотелось нового, и всю свою прежнюю жизнь Кодиак приносил в жертву этой своей новой жизни, которая представлялась ему такой чувственной и прекрасной. Он был в своем круге, существовал так, как велела душа, ее законам он поклонялся и был верен ей до последнего. У Кодиака проходила жизнь, полная ласки, любви и наслаждения, он был счастлив и ни минуты не жалел, что выбрал этот путь.

______

29 декабря 2014 – 1 января 2015 года