Колыбельная для камня

      Фаэлин вышел к излучине реки утром. Низкое, уже совсем зимнее солнце золотило покрытые инеем ветви деревьев. Над рекой поднимался туман, и нолдо всматривался вперед, словно надеялся, как и раньше, увидеть стройные, розовые в рассветных лучах мраморные башни дозорной крепости. Сквозь утреннюю дымку проступали очертания леса на противоположном берегу. Когда Фаэлин наконец увидел остров, высившийся темной громадой над зеркалом воды, на нем, вместо каскада устремленных вверх остроконечных крыш, виднелась только невысокая, щербатая от времени, просевшая крепостная стена – все, что осталось. Он знал, что увидит, но все равно с трудом подавил стон. Моста давно уже не было, и нолдо, связав одежду и оружие, вошел в обжигающе холодную воду. Очертания крепости все отчетливее проступали сквозь туман. Ступив босой ногой на покрытые льдом прибрежные камни острова, Фаэлин вздрогнул. Эти камни когда-то были кирпичами крепостной стены. «Зачем я пришел сюда?» - в который раз задал он себе вопрос. И в который раз ответил: «Потому что не мог не прийти». Ворота, к которым когда-то был выстроен мост, до половины были завалены обломками строительного камня и каменной пылью, и теперь казались совсем не такими высокими и величественными, какими он их помнил. Мраморная и известняковая крошка смешалась с землей, на огромных валах, когда-то бывших стенами и бастионами, росли кусты шиповника и низкие, еще не окрепшие, березы. Фаэлин стиснул зубы и вошел в ворота. Выйдя из тени стен на свет, он зажмурился от сияния солнца на кристалликах инея. Юго-восточная стена рухнула, и перед нолдо открывалось огромное пространство, покрытое каменными холмами, поросшее колючим кустарником. Здесь не было страха. В центре высился самый большой вал, над которым поднимались чудом уцелевшие обломки верхнего этажа и дозорной площадки. Фаэлин не дерзнул подняться к ним – эту башню строил король Финрод, и под ней, в подземелье, он нашел свою гибель.       Под сапогами скрипели мелкие камушки. Перед глазами Фаэлина на месте замшелых камней поднимались белые стены, и свет мерк, и наступала тьма, ужас и отчаяние. Таким он видел этот город в последний раз. Они готовились к бою, но не смогли его принять. Проклятый Тху своей волей сломал, раздавил весь гарнизон крепости. Тогда Фаэлин впервые узнал, что такое страх, истинный ужас, сминающий волю, рвущий душу. Он не умер от волны темного отчаяния, как большая часть защитников крепости. Ему даже хватило сил вынуть меч и броситься навстречу лавине отвратительных тварей, хлынувшей в разбитые ворота. Но только неумолимый смертный страх вел его тогда. Вместе с немногими, сохранившими остатки сил и разума, он пробивался к воротам, прикрывая собой государя Ородрета. Город был обречен, надо было спасать свои жизни. Тогда он предал свой город, город, который он строил, город-надежду, единственный дом, ставший ему родным по эту сторону Моря.       Морок развеялся. Фаэлин тяжело вздохнул. Что пережили эти стены за годы под властью Тху? Как только вражья воля оставила крепость, стены рухнули. Неужели страх способен раздробить даже камни? Хрупкая дева, королевна Дориата, смогла сразить того, перед кем спасовали воины нолдор. Чего не хватило им? Любви? Верности?       Фаэлин обошел остров кругом. За остатками крепостной стены поднимался зеленый холм. Нолдо подошел к подножью, и почувствовал, как на него пахнуло летом, теплом. Холод отступил, и зеленая трава на холме не была даже тронута изморозью, только утренняя роса блестела капельками на узких листах. Фаэлин опустился на колени, прижав руки к траве. «Прости, мой король. Как я мог предать тебя!» Можно было придумать тысячи оправданий – что не знал, что вовсе не был в тот злосчастный день в Нарготронде, но ничего не изменить – не пошел с Королем, не защитил и даже не умер вместе с ним. А потом еще годы не смел – боялся – прийти и хотя бы взглянуть на его могилу. Горячие капли сорвались из глаз и повисли на травинках рядом с каплями росы.       Солнце прошло над верхушками деревьев, высохла роса, высохли слезы. Птичий свист заставил Фаэлина очнуться. Розовоперые свиристели объедали ягоды терновника, и шумно снялись всей стайкой, когда нолдо встал на ноги. В этих развалинах больше не было зла. Фаэлин улыбнулся. Бродя среди руин, он то и дело теперь замечал присутствие жизни. Синицы и снегири, снующие в кустах, любопытная мордочка молодой лисицы, мелькнувшая из-за обломка стены, белка, проскакавшая поперек бывшей улицы. Тени удлинились, Фаэлин ловил последнее тепло короткого осеннего дня, когда вдруг почувствовал на себе взгляд. Нолдо обернулся и увидел человека. Они увидели друг друга почти одновременно, и оба застыли, выжидая. На темных доспехах незнакомца была виден символ Тангородрима - северянин, слуга Моргота. «Какая нелегкая принесла его сюда, - с досадой подумал нолдо, - Что он делает здесь? Неужели тоже оплакивает свои потери?» Человек медленно пошел вперед. В его глазах бились ненависть и страх. Тот самый смертный страх, что когда-то накрыл Минас-Тирит. Человек ускорил шаги и на ходу выхватил меч, почти с разбегу молча бросаясь на врага. Нолдо в последний миг уклонился, пропуская удар. Ему так не хотелось сражаться сейчас. Так не хотелось осквернять кровью эти руины, снова ставшие светлыми и родными. Но ни слова, ни мысль не могли остановить северянина, и, уйдя от очередного выпада, Фаэлин выхватил меч и ударил рукоятью в челюсть. Удар бы силен и точен, человек упал. Когда сознание вернулось к нему, глаза наполнились бессильной яростью и страхом. Невыносимый ужас, предчувствие смерти, беспросветное отчаяние – Фаэлин так остро ощутил чувства смертного. Он стоял над распростертым человеком, направив острее меча ему в горло, но жалость заставила его опустить оружие и отступить на шаг. «Как они выносят это? Как живут с постоянным сознанием того, что погибнут безвозвратно? Почему он так боится – ведь это невозможно, чувствовать страх и постоянно помнить о нем, не отводить глаз, не защититься надеждой, гордостью, сознанием своей правоты и силы? Люди слабы, есть ли им чем гордиться и на что надеяться? Что ты нашел в них, государь, за что ты их так любил?» Фаэлин пропустил момент, когда глухая ненависть пересилила страх, и человек, не вставая, снизу вверх, ударил мечом. Нолдо успел ответить, и алая кровь плеснула на камни. Бок пронзило болью, Фаэлин зажал рану рукой. Когда он снова взглянул в лицо человеку, глаза смертного уже ничего не видели. Нолдо прикрыл мертвому веки и с трудом, опираясь на меч, поднялся на ноги. «Вот это ты видел в них, мой король? Смелость превыше страха? Способность умирать от ужаса и все равно идти вперед? Быть беззащитными и идти вперед, не прикрывая глаз, идти прямо навстречу непоправимому?» Фаэлину вдруг стало зябко, и он медленно пошел прочь. На его следы ложились капли крови.       Нолдо хотел видеть последние лучи солнца, но ему стоило невероятных трудов взобраться на остатки крепостной стены. Когда он без сил привалился к парапету, в глазах у него плясали серебряные мушки, а по лицу и спине тек холодный пот. Фаэлина бил озноб, но под рукой было горячо. Нолдо откинул голову к стене, и взмокшим затылком почувствовал твердую, шершавую поверхность. Нагретый за день солнцем, камень не был холодным и не отбирал тепло. Фаэлин прижался к нему щекой. Эти камни были родными для него, они были положены его руками. Во время строительства крепости он работал именно здесь, на северной стене. В те далекие годы, когда, после всех бед и испытаний, перед его народом открылась новая страна, освещенная новым ярким светом, они осваивали земли и строили города. Солнце медленно опускалось за деревья, и развалины порозовели. Алая кровь стекала на камень. «Прости меня, - сказал Фаэлин шепотом, - Прости, что ты снова в крови». Он посмотрел на расползающееся пятно на боку и плотнее прижал его рукой. А потом он запел. Фаэлин пел редко, но кроме камней никто не мог его услышать сейчас. Протяжная и светлая колыбельная, которую пели в далеком городе за Морем, то лилась сильно и свободно, то стихала до шепота. Камни слушали молча. «Не бойся, мой город, мой белокаменный страж. Я больше тебя не оставлю».