Послание из подсознания

      — И в какой момент ты понял, что Рождество сосёт?       — Всегда об этом догадывался.       Окидываешь взглядом захламленную квартиру и понимаешь — вот она жизнь, никакой тебе ёлочки, никакой семьи, никакого, ебать его в рот, волшебства. Лет десять назад это ещё могло быть слегка неестественным, теперь же — нормально. Вытряхни пепельницу в окно и собери мусор, завтра же праздник, а у тебя срач, Иисусу бы не понравилось.       — С Рождеством, Мазафакер, — дрожащими пальцами Маккормик сжимает пачку Капитана Блэка, и когда вам пятнадцать, это ещё мило, это ещё действительно что-то значит. Ты мне нравишься — выдохнутое куда-то за ухо — вот что это значит. Десять лет спустя ты сам стаскиваешь свою потрёпанную футболку, вцепляешься пальцами в чужие светлые волосы, ерошишь, сжимаешь, направляя движения чужой головы, и откидываешься на подушку, пока он тебе сосёт. Ты ведь этого так хотел, Мазафакер, так с Рождеством, ублюдок.       — А дальше?       — А дальше ты выметаешься, а я остаюсь в одиночестве.       — Точно, всё, как ты любишь.       Давай, Крэйг, скажи, что ты правда хочешь, чтобы Кенни остался. Голубые глаза щурятся, сигарета подрагивает между губ. Ну, нет.       — Увидимся.       — Позвони, когда будешь в городе, — жалкая попытка проявления чувств останется незамеченной. Потому что ты знаешь — ты просто трах раз в три месяца, как придётся, без нежности или грубости — просто так. И самое главное — что он думает то же самое. И оба вы ошибаетесь.

***

      На дороге, конечно же, снег, и какое тебе дело, Маккормик, что у этого паренька неполадки с двигателем, ну зачем тебе тормозить и зачем помогать ему? Что? Его лицо и правда смутно знакомо. Подождите-ка…       — Знаешь, что искал Одиссей?       — Дом.       — Да… Все мы покинули Итаку.       — На каком ты, говоришь, факультете учился?       Снег метёт и заметает за ворот, в сугробе, куда вы упали, колюче и неудобно, пора бы вылезти, подняться из-под тяжести чужого малознакомого тела, но как — ваши лица так близко, и нить разговора ещё не сбилась в неразвязываемый узелок, и вам хорошо вместе. Вы едва ли знаете — едва ли помните — друг друга, и вам хорошо.       — И как ты узнал меня? — усмехается, ждёт реакции.       — Без твоего синдрома, имеешь в виду? — Маккормик пожимает плечами. — Ну, это же просто болезнь, знаешь, это не весь ты, правда же?       Приятно слышать — умалчивает в ответ, улыбается, ёрзает, сидя сверху.       — Ну, и?       — Что ну, и? Пойдём ко мне?       Утвердительно. Всего лишь дешёвый номер, снег за окнами, пара пустых бутылок. Зато есть повод.       — Путешествуешь, значит?       — А ты?       И Том улыбается, принимая открытую бутылку из чужих рук, вспоминает о Крэйге, конечно же, думает — спасибо, что не спросил. И Кенни кивает — на молчание — молча. И ковёр на полу становится даже мягким, когда выпито больше двух, когда нитка всё ещё извивается, и слова звучат. И Том смотрит в голубые глаза — вечно раскосые и счастливые — и думает — может, да. Но ночь пролетает быстро, рассвет за окнами, а они в одежде, на полу, в разговорах, на ковре, в пепле. Вытряхни пепельницу в окно, в самом деле, сегодня же Рождество…       — Стой, стой, стой, ну, а дальше что? Не могли же вы не потрахаться?       Маккормик улыбается, щурится, облизывает губы, кивает и отпивает пиво — как обычно. А Кайл вылупляет глаза и не смыкает губ — любопытный мальчик.       — Да ладно? — разочарованный вздох.       — Тебе стоит заняться своей личной жизнью, а не моей.       — Да ладно!       — Ты повторяешься.       Через пару «да ладно», через пару неловких пауз они расходятся, на пальцах Маккормика остаётся тепло его щёк, ощущение кудряшек, вылезающих из-под шапки, и всё прочее, что сотрётся с первым прикосновением к кому-то другому — то есть скоро. Рыжий сядет в свой додж и уедет к другим друзьям, блондин — то же самое, но пешком.       — Подвезти тебя?       — Я пройдусь.       — Ну, и главное что?       — Чтобы дома тебя ждала какая-нибудь Пенелопа.       — Какая-нибудь?       — Любая. Рандомная Пенелопа.       Они оба смеются, ненавязчиво касаясь друг друга. Но одежда всё ещё разделяет их, всё ещё охраняет от ненужных ошибок. Хотя стал ли кто-нибудь об этом грустить?       — А в итоге ты останешься на острове с Навсикаей.       — Неправда.       — Знаю, но так хотелось.       Ещё пара бутылок, сколько всего уже — вряд ли кто-нибудь сосчитает. А потом возвращение — путешествие — одиссея. Позвони, если будешь в городе. Нет, не тебе, прости. Так как он там? Ты был умнее, когда молчал. А дальше что? То есть…       — Дальше что?       — С Рождеством, — и целует в губы — бегло, быстро, как будто и впрямь случайно.       — А мне казалось, что этого не случится.       Мятые простыни, сброшенная одежда — что ты теперь скажешь? Вытряхни пепельницу, уже вечер. А мне снилось, что мы в сугробе, нет, я один, потому что ты не стал тормозить и проехал мимо, и ничего не изменилось, я был уже в Иллинойсе. Здорово? Там шёл снег.       — Куда дальше?       — Домой.       — К Пенелопе?       — К Телемаху.       — Ты шутишь.       — Нет.       И когда твоему сыну исполнится шесть, ты отдашь его в школу и будешь следить за его бейсбольной карьерой лузера, и, конечно, разочаруешься и в итоге отдашь его на балет. Заткнись. Ему год, и в ближайшее время не станет больше, так что какое это имеет значение. Ну, и как твоя Пенелопа? Правда? Мне очень жаль.       — Вряд ли встретимся после.       — После?       — Считай, никогда.       — А…       Жмут руки, как будто не было смятых простыней и оторванных в страсти пуговиц. Был сугроб и молчание. Передай ему от меня — с Рождеством. Пусть живёт и не убивается — улыбается. Да. В Иллинойсе снег.

***

      — Снова ты? Быстро.       — Я с посланием.       И захламленная квартира не станет уютнее, и никуда не денутся пустые бутылки, и пепельница предусмотрительно — на подоконнике. Вот она жизнь, Мазафакер, ты так хотел? Чужие светлые волосы привычно щекочут пальцы, губы касаются живота, ниже — привычно, буднично. Хочешь выпить? Хочешь остаться? Мы будем жить, почему бы нам здесь не жить. Твоя сестра стала старше, как неожиданно, нет, я не стану звонить ей. А я звонил. Молодец, Маккормик, ты всегда ведь был лучше меня, да ладно, ты правда знал. А дальше?       — А дальше — мы.       — Что за ересь ты написал?       — Это послание из бутылки. Мы потерянные на острове, будешь, что ли, моим Одиссеем?       И одеяла становятся мягче, и голос ниже, и губы… Так мало надо. Так много времени растерял. Так ты останешься… даже так:       — Так ты останешься насовсем?       — Ага, — подёргивает плечами, щурится, — это конец моего пути.       — Конец?       — И начало нашего.       Какой же ты сентиментальный ублюдок, иди сюда, да, конечно, я тоже тебя люблю. Нам опять по пятнадцать, так к чёрту всё, сигареты есть? Восхитительно. А пепельница? Вытряхни только. Ну, знаешь. Сегодня же праздник. Иисусу понравится твой бардак.       С Рождеством.