Проклятие

Sorry, bur i’d rather have you. Cursed or not.

Конечно же, он все помнил. Его память рвали и перекраивали заново, грубо зашивая толстыми стежками, оставляя лишь самое важное, то, что болью вспыхивает под веками: “Дин Винчестер спасен”. А дальше — чертово колесо, где одна смерть сменяется другой, изредка разбавляемая чужой болью, ведь он, мать его, ангел в потертом плаще, он изначально должен костьми ложится ради чужого блага, истрачивая благодать. Так завещал, уходя, отец. Его нет дома всего каких-то пару жалких тысячелетий, а потому Кас решатся нарушить все запреты и следует за своим человеком. Невидимые крылья мягко окутывают ссутуленные от усталости плечи, и божья метка огнем горит на плече, и Кас учится быть человеком. Кас все помнит до мельчайших подробностей: как впервые смотрел телевизор, нечаянно попав на канал, где разносчик пиццы шлепал нянечку; помнит тихие минуты идиллии в бункере, изредка прерываемой смехом Дина и ворчанием Сэма, а еще он помнит, как умирали Винчестеры. Все их смерти. Казалось, что в те мгновения мир рушился, ломалась сама ось мироздания, и ангел, сошедший с небес, разменявший остаток своей вечности, вновь падал. А кажется, дальше уже некуда. — Я верил тебе, сукин ты сын, — шептал Кас в придорожном мотеле, уперев взгляд в обшарпанный поток, покрасить бы его пора. Очередная затея провалилась, бог оказался мертв, и верить стало совершенно не в кого. — Кому ты будешь верить теперь, а, Кас? — хрипло спросил Дин, нервно перекатываясь с пятки на носок. — Не в кого, а кому, — ответил Кас. И исчез. К Винчестерам он не спускался в течении девяти дней. Он, казалось, мог вынести все, кроме своей памяти. Даже сумасшествие, и Люцифера, что-то поющего себе под нос на соседнем стуле. Но память упорно подкидывала те мгновения, когда он был по-настоящему счастлив и свободен. Теперь он не заслуживал этого, внушал себе Кас. Неважно, простит его Дин или нет, важно лишь то, что прощаем мы себе сами. — Кас, черт тебя дери, — Дин не выдержал, измученный всеми добровольными лишениями Каса, жертвенностью и прочей херней, — Проклятым или нет, я предпочту тебя. И в тот момент Каса это задело. И теперь, стоя на перекрестке и сжимая в руке клочок запыленного фото, он вспоминал, глотая морозный январский воздух. Дин Винчестер, тот парень с зелеными глазами и россыпью веснушек, любивший бургеры и горячих цыпочек, ставящий семью (даже не по крови) превыше всего, был мертв. Дин умер и вернулся на землю демоном. Сэм, словно с ума сошел, не ел сутками, почти не спал, безуспешно пытаясь найти хоть один способ все исправить. Под глазами залегали глубокие тени, а Касу было смешно до одури и так больно, никакими словами не выразить. Все суть младшего Винчестера — попытаться исправить то, что в принципе невозможно. Кас рвано выдыхает и смотрит на пустое небо, скалящееся мертвенным светом далеким звезд. И закапывает фото. В аду оказывается на удивление не так уж и жарко, Кас ищет держателя его контракта, стараясь не думать о том, как будет жить дальше Сэм с такими потерями. Падший ангел боится, что одним днем может встретить его здесь, спросить что-то глупое от отчаяния “Здравствуй, Сэм, выходит, ты тоже умер”? Внутри все рвется и болит, Кас ищет Дина, а заклинания на енохианском выгорают на ребрах, уплывают вверх последние остатки благодати, и их тут же захватывает чернильная темнота. Кас оборачивается, встречаясь с черным взглядом родных глаз. — Ангел господень, снизошедший в ад, — хрипло смеется Дин, растягивая уголки губ, метка на коже пылает и пульсирует, — гребаная ирония. — Дин. — Я не ожидал увидеть тебя здесь, помнится мне, в последний раз твои крылья здорово обгорели, когда ты вслепую пытался вытащить меня. И, как видишь, зря. — Их давным-давно нет, Дин, — Кас щурит голубые глаза, потемневшие за эти годы, словно небо, затянутое пеленой грозовых туч, — я здесь ради тебя. Дин неловко замирает, тут сбрасывая с себя оцепенение. Бывшие людские привычки и чувства иногда вылезают наружу, и Винчестер зарывает их глубоко внутри, сильнее мараясь в нестерпимо алом. — Ты был бессмертным, так зачем продал свою душу, Кас? В его голосе почти сожаление. Кастиэль дергается, но не поддается — обманка. — Помнишь, однажды ты сказал мне, что предпочитаешь любого меня. — Было однажды. — И я предпочту провести вечность в аду, Дин, чем один день на небесах без тебя. Кас все еще верит, и ему хочется кричать до хрипоты, до слез и оборванного полушепота. Выстанывать священные молитвы, лишь бы достучаться, лишь бы быть услышанным. — Дурак, — Дин достает из-за пазухи первый клинок. Кас ничуть не сопротивляется, когда тот прошивает его грудную клетку насквозь. Пустое сердце не болит, замирает спокойно. “Я выбираю тебя”. Когда Кас открывает глаза, они горят изнутри чернильной темнотой.