Going to voice

То чувство, когда по телу скользит мягкая ткань, никогда не сравнится с тем, когда вода обтекает каждую чешуйку твоего тела. Адажио скидывает с себя халат и опускается в ванну. Пока девочки спят, она может немного расслабиться и отдохнуть. С каждым днём ощущение, что скоро всё это кончится, усиливается, и сдерживать себя становится всё трудней. Когда подушечки пальцев сморщиваются, а за дверью начинают слышаться голоса, она встаёт, обматываясь полотенцем. Адажио распускает волосы и просушивает их феном, поднимая, и девочки начинают стучать, что-то крича. Она закатывает глаза, открывая, и Соната говорит, что завтрак уже готов. Адажио кивает, выходя, и весь путь до кухни они идут молча. Ария приходит чуть позже. Разворачивает утреннюю газету, отпивая из кружки чай, и чёрные листья непроизвольно выстраиваются в фигуры. Адажио поднимается из-за стола, прижимая к своему телу махровое полотенце, и подходит к балкону. Порой они тоже – как чайные листья, и Старсвирл, будь проклят тот старый пень, тому подтверждение. Она прикрывает глаза и приходит в себя лишь тогда, когда Ария легонько бьёт её по плечу. Их взгляды встречаются, и она кидает, что лучше пойдёт переодеться. Девочки молча проводят её до двери. Адажио опускает юбку, и из груди её вырывается тяжкий вздох. Она становится у зеркала, поправляя складки, и в голове отчётливо слышит, как бьётся сердце. Под водой – она помнит – был слышен целый мир, а теперь этот звук почти ничего не значит. Соната тихо стучится в дверь. – Можно? – и потом заходит. Её чуть опущенные уголки глаз так похожи на их хвосты, и когда она снова это замечает, Адажио прошибает пот. Соната становится рядом, роется по ящикам, ищет резинку. А после собирает волосы в высокий хвост и проводит по ним расчёской. В её движениях всё ещё сохранилась плавность, откидывает голову назад Адажио и замирает. Она чувствует это, чувствует на кончиках пальцев. Ждать осталось недолго. В их квартире нечасто бывает так, что кого-то нет. Они редко выходят, особенно – по одной. И Адажио умоляет, чтобы всё обошлось, потому что знает, Ария – не послушает. И от мысли, что где-то там она может уйти от них, становится просто тошно. Руки Сонаты ложатся на её плечи – она стоит позади. Адажио чувствует неровное дыхание за спиной, а потом – всхлип. Жалкий, молящий о помощи. Она кривит лицо, ожидая услышать что-то такое глупое, непомерно раздражающее. А вместо этого – новый всхлип. И потом – снова, уже приглушённый. И тонкие пальцы, гладкие, мягко лежащие на плечах отстраняются. И она оборачивается. И видит, что тут – всё хуже. Соната плачет. Так тихо плачет, закрывая лицо руками и наклоняясь, сгибая спину. В этот момент она кажется дико слабой, не хрупкой, а безвольной – тряпичной куклой, такой податливой в чужих руках. Она сжимается в комочек, всхлипывая и снова, а потом – выдыхает. Так прерывисто, жадно – вдох. И от этого всего становится ещё гаже. А затем – всё стихает. Она вздрагивает от прикосновений – мягких, успокаивающих. И чувствует руки, скользящие по спине, сжимающие её в чём-то наподобие объятий. Адажио молчит. Она всегда молчит, когда ей не хочется говорить, потому что она не кто-то, а именно Адажио. Соната знает это. Определённо знает. – Как ты думаешь, – уже сидя с ней на полу, спрашивает она, прислоняясь головой, – изменилось ли что-то там? Вдруг, они построили здания, а наше море – высохло? И не осталось больше морской воды, лишь пресная, ведь зачем она им, скажи? – Ты несёшь чушь, – говорит Адажио, открывая глаза, и в темноте это малиновое свечение становится, наконец, заметным. Она смотрит на неё сверху вниз, и черты её лица становятся лишь прямее. – Море не высохнет. Никогда. Ты забываешь о тех, кого мы из него прогнали: помнишь Гидру? Весело было, да. А как же драконы, что ищут там дорогое? Наше море, – она ложится на её голову, – это жизнь. И мы тоже часть этой жизни. Мы вернёмся, – смотрит она серьёзно, твёрдо. – Обязательно вернёмся туда, я чувствую это. Эта… магия. Эквестрийская магия проникает в меня всё сильней. Я чувствую силу… Соната смотрит на неё удивлённо. Моргает и смотрит, взбудораженная, совсем растерянно. А потом – прикрывает глаза и кивает, ложась назад. Плечи Адажио – твёрдые. Она чувствует кости и думает, что когда они были там, то такого – точно не чувствовали. – Я скучаю по дому, – говорит она низко, почти неслышно, и Соната вздрагивает от неожиданности. – Я устала ждать, и становится всё трудней. Голоса… – она накрывает лицо рукой, словно пытается скрыться от кого-то. – Они преследуют меня. Я слышу это день изо дня, и сейчас – всё громче. Ты помнишь восход? Кажется, я больше нет. Они зовут меня, напоминают о старом. Я слышу этого хриплого старика и тех пони, что жили на берегу. Мне страшно, Соната, страшно… Она дрожит, беззвучно плачет, и лишь по вздрагивающим плечам становится всё понятно. Соната притягивает её к себе, так крепко и близко, как только может. Это сильно. Так сильно, что, кажется, нечем дышать. Они словно находятся под давлением, как находятся под водой люди. Соната держит её. Старается изо всех сил и поднимается, подтягивая её следом. Адажио лежит в её руках, старается быть сильной. Но она скучает, и в этом вся её слабость. Ария приходит тогда, когда двое уже заснули – Соната лежит на кровати, совсем рядом со второй, сцепив руки. Это по-странному утешает. Она выходит на балкон, сжимая чашку в руках. На языке ещё горчит ночной привкус. Скоро небо должно будет озариться радугой, шепчут ей в полутьме демоны, и их шёпот отдаётся зарядом в кончиках пальцев.