Предзакатное солнце

Предзакатное солнце никогда не бывает тусклым – предвкушая собственную гибель, светило особенно старается. Убийца вселенского масштаба спокойно закусывал вяленым мясом – сегодня он особенно сильно ненавидел его. На расстоянии пяти метров вчерашняя маленькая дочь покачивала высокой грудью третьего размера, поглаживая старого пса между ушей. «И когда она только успела стать такой… немаленькой?», — мелькнуло у него в голове, спокойно, наравне с мыслью об убийстве. Ято – звери, инстинкт на обрыв чужих нитей судьбы правит ими, подчиняя сознания, раздваивая мысли. До поры – до времени, конечно. Потом у Ято появляются детеныши, которых стоит вырастить, чтобы быть однажды убитым и успокоится. И то, что не доделал возбужденный, нетерпеливый Камуи, обязательно будет доведено до конца еще более нетерпеливой Кагурой, доченькой, единственной, любимой… Очкарик, хозяин додзе, вышел, вынося поводок для пса, между делом накидывая на тонкие плечи девушки плащ – вдруг простудится… Его не стоит опасаться, тот слишком сильно был привязан к своей сестре, что видит ее лицо везде, где только можно, где только необходимо. Кагуре, за которой охотится собственный брат, его забота по боку – но и настроения не портит. А ведь у него, у Умибозу, красивая выросла девочка, на радость покойной матери, на вожделение всем пяти вселенным… И кровь вскипает также быстро – с пятнадцати лет она разучилась проигрывать и не собирается начинать. Рыжие волосы – не пламя как у Камуи – а жидкое золото, лава, переливаются между пальцев, пугают, манят. Кто-то однажды попытается смять их собственными ногами, растоптать и выбросить, смелый, счастливый кто-то… Перед тем, как тот оборвет свой собственный путь, папочка позаботится о нем. — Иди, лысый… Иди уже… — для Кагуры ласковые слова, как крошки в горле, она их не знает, она ими не дорожит. Такая славная девочка, девятнадцать лет, третий размер груди, синие, как девственные небеса неведомых планет, глаза. И Белый Демон за ее спиной, невидимый, неощутимый, безразличный, жестокий. «Я тебе доверил дочь! Ты за нее в ответе!», — кричит взгляд усталого отца, а ручка зонтика холодит руку, жаждет к воздаянию по грехам его. Никогда больше он не будет таким слабым, как сейчас, когда в руке этого человека, пожирающим сладости килограммами и сжимающим деревянный сувенирный меч, лежит судьба целых планет, целый народов – и синие глаза его девочки. Если он сделает ее несчастной – отец не сумеет воздать ему. Если он сделает ее счастливой – отец не сумеет отблагодарить его. Все, что остается, только верить. Он верит. Гинтоки ковыряется в носу, чешет в затылке, зевает, трет переносицу и вспоминает о пакете клубничного молока – «Иди, лысый!», — это все, что вырывается у него, глядя в спину несчастному отцу. Умибозу может быть спокоен – это больше, чем клятва, это часть его жизни. Смеется Кагура, почесывая старого пса между ушей, очкарик машет приветливо, солнце отчаянно светит, содрогаясь в закатных конвульсиях. Хорошо так…