Сказка о жрице и звездном человечке

-….и с давних времен самым главным является Сансара. Ибо стоит он над жизнью и смертью и нет главнее его огненной силы никого, – бабушка подняла палец вверх, улыбнувшись, а затем продолжала вязать носок, хотя на дворе было лето, она всегда говорила, что носками нужно запасаться заранее. Она была слишком стара, чтобы работать, а вот вязать и смотреть за малышами, в самый раз, - Он же верховодит и над чистыми и не чистыми. Над свищунами и вещунами, и баюнами и другими тварями, – она сонно прикрыла глаза, а потом что-то вспомнила и заговорила вновь, - Свищуна можно и в бутылку поймать, когда ветер свищет особенно сильно, это они его зовут и свищат. Если взять горшок с горлом тонким, можно его смазать беляным маслом свищун сядет на нее и засвистит, а после накрыть его крышкой и там он останется. Свистеть будут тогда, когда хочешь….-она часто меняла вот так внезапно темы, и, начав сказку, могла закончить ее рецептом приготовления пирожков с морковкой. Но рассказ ее прервал неугомонный правнук, который, болтая маленькими ножками, сидел на стуле. Ему было восемь. Достаточно взрослый, чтобы выполнять мелкую работу, но не достаточно взрослый, чтобы брать в поле. Огород он уже обдергал, теперь тер обгорелый нос и слушал бабушку, потому что выходить под палящее и жгущее кожу солнце совсем не хотелось. Черные, редкого цвета для этих краев, волосы были встопорщены и блестели на солнце. А голубые глаза смотрели на прабабушку с любопытством: -Уважаемая Бааа, а кто самый страшный из всех нечистых? – Он снова потер красный нос и поморщился, потому что кожу защипало. -Страааашный?-звук «ш» она слегка шепелявила, растягивая его, как и все деревенские. - Для детей самый страшный звездный человечек. Он приходит ввечеру в лесу к плачущим детям и, ежели дотронется, то все пропало! Навсегда овладевает телом ребенка, и не отличишь от настоящего, пока не созреет искра в человечке, тогда он начинает забирать и других детей. А как хватятся их, поздно уже будет. А в кого вселиться он, навсегда будет душой, как привязанный за телом ходить, смотря, как человечек за него живет. Страшно это, только смотреть, как живешь, а не жить самому. Не плачь в лесу, а то найдет тебя человечек и ищи свищи…- Ба всегда делала грозное лицо, когда предупреждала о чем - то, а сейчас взмахнула еще спицами, и петельку на краешке недовязанного носка пришлось делать наново. -А кто после Сансары самый страшный? – спросил мальчик. -Триська, все тебе страшный, да страшный! Небось опять к пастухам побежишь хвалиться, а то они без тебя не знают, кто самый страшный, – вздохнула старушка и продолжила рассказывать, - Занза самая страшная. Но мало таких. Занзами становятся те Сансы, которые с ума сходят. С ума они сходят, если от старости или по какой причине, превращаются в зверя с лицом женщины, телом кошки и четырьмя крыльями, грива красная, али розовая, раз от любви помешалась, али синяя, ежели от горя беда произошла. И ничего с этим не поделаешь, из зверя обратно девицей не станешь. Грозная сила эти Занзы. Могут и деревню, и город пустым оставить в одночасье, – она вздохнула и отложила готовый носок в сторону, начав второй, - Но их обычно изображают на домике Сансы, ты сам видел уже, помнишь картинку на белом домике вдали от деревни? Вот, там и жить должна Санса. Только нет ее у нас. Уже почитай лет пятнадцать нет. Далеко живем от храма, вот и не приходят. А так, помню я Сансу. Рыжие все девки, с волосами длинными, всегда распущенные ходят. А ужо высоченные! С парня ростом, а то и выше. Не знаю уж почему такие растут, чем их там в храме кормят. Ни разу не видела низкую Сансу. Веснушек много. Кожа нежная и светлая, как яблочки белые. В белом же и ходят, с посохом из белого дерева, на котором круг, который означает Сансару, а в середине бусинка красненькая, от нее нитки белые из первоцвета, а на них перья птиц разных. Приходят в деревни и лечат, да роды принимают, да обрядовые праздники устраивают. Когда есть Санса в деревне – это хорошо. И урожай растет, и дождей и света вдоволь, и детишки здоровые. Но горе тому, чья жрица с ума сойдет, да обличье зверя примет. Но зверь это еще не самое страшное. Иногда они становятся девами огня, которые сжигают все на своем пути, от горя плачут огненными слезами, пока за ними не придет сам Сансара и не убьет их. Тогда только Занзу можно от горя освободить, – бабушка закончила говорить, потом что-то еще хотела, но тут дверь распахнулась и в хату вбежала Праська, сестра Триськи. Грудь ее то и дело вздымалась, щеки были красными, сразу видно, бежала, как угорелая. Взмахнув золотыми косами, блестя бешенными серыми глазищами, она с волнением выдохнула: -Там эта…Сансара в деревню вернулась! Рыжая, как огонь! Волосы…Во! - она показала на свои ноги, отрезав рукой воздух у самого пола. – Роста ..Во!- тут она подпрыгнула, как могла высоко. Она еще что-то говорила, но Триська не стал ждать, пока сестра дописывает все достоинства жрицы. Он спрыгнул со скамейки и быстро понесся на улицу, к ограде, а там дальше – через нее, вдоль дороги, пока не увидел толпу и возвышающуюся над ними девушку - Сансу. Сердце, еще секунду так быстро бьющееся от бега, казалось, на мгновение остановилось и ухнуло вниз. Он с открытым ртом смотрел на нее. Точь - в – точь такую, как описывала Уважаемая Баа: высокая, выше старосты деревни, а уж он то был дюжий мужик, здоровенный. Волосы на свету переливались, будто огонек в ночи, казалось, что они горят, когда она убирала крученую челку с лица. Глаза большие, добрые и цвета меда, какого не было ни у кого в деревне. А самыми странными были ногти, потому что они были ухоженные, длинные и красные. Будто жрица никогда не занималась полевыми работами, да и работой вовсе. С ней был и посох, и платье белое. Только помимо этого еще сумка была перекинута через плечо. Триська смотрел и стоял неподвижно до тех пор, пока вся толпа не приблизилась к нему, и жрица, улыбнувшись ему, захлопнула открытый рот мальчика. Он засмущался, раскраснелся, как свекла, и под гиканье товарищей скрылся в кустах, и, мигая красными ушами, издали продолжал незаметно наблюдать, куда идет Санса. На мгновение ему показалось, что она смотрит на него, и он зарылся в листву еще больше, еще долго чувствуя прикосновение ее теплых рук к лицу. А на следующий день посох оказался на крыше домика жрецов, что означало, что Санса осталась в деревне. И начались иные времена. Как и предсказывала уважаемая Баа, в деревне действительно все поменялось, и жизнь будто стала счастливее. Санса тут же взялась за работу, как прижилась в деревне. Ходила и лечила, над урожаем пела песни о дожде и давала силы растениям. С приходом жрицы, будто все стало светлее, и в обычную жизнь рабочих людей вошло необыкновенное чудо. Да только никто не относился к Сансе, как к семье. На глазах – то ее все благодарили, радовались по первости, а как только за угол заходили, тут же косточки перемывать. Каждый в деревне знал, что жрица Сансары – то монетка о двух сторонах. Даже не смотря на то, что красными у девушки были только самые кончики волос. Да только Санса об этом и сама знала, но продолжала улыбаться и зла ни на кого не держала, так каждую жрицу учили. Кто - кто, а уж она-то знала, что о ней думают люди, что говорят, пока она не слышит, как ей кости – то перемывают. Но со всей деревни у нее был один самый преданный поклонник-это Триська. Он, несмотря на предупреждения Уважаемой Баа и на затрещины матери, да смешки однолеток - друзей все бегал к Сансе, почти каждый день и старался ей помогать, говорить с ней, но друзьями они отчего-то не становились. Однажды он спросил ее: -Почему тебя все зовут Санса? Так же всех жриц зовут, у тебя чего, своего именин нет? Та улыбнулась ему в ответ. Она очень часто улыбалась, и всегда ее улыбка казалась мальчику чем-то вроде теплого огонька. Ему хотелось видеть чаще настоящую ее улыбку, эту теплую, она была чем-то вроде сладкого предвестия праздника, когда он еще не настал, но вот-вот… -Любопытно…Почему? – спросила она в ответ, слегка склонив голову, - А ты сам, как думаешь? Мальчонка напыжился. Не любил он, когда взрослые отвечают вопросом на вопрос, нет бы сразу все сказать! -Не знаю я, не учили нас такому. Всех отмеченных Сансарой так зовут, и все тут, - пробубнил он. -Вот видишь, знаааешь. Все жрицы получают имя Сансы , если рыжую по -другому называют, то она теряет силу. -А как же вы тогда друг друга в храме отличаете-то? – спросил он с любопытством, обиду, как рукой сняло. -А никак, – развела в стороны руки она, - Мы сестры все. Сансары дочери. Оттого и Сансы, нет у нас собственного имени, собственно воли, только несем Его волю в мир, помогаем и прославляем. -А почему тогда вы превращаетесь в Занз? –Триське самому не верилось, что именно эта Санса когда-нибудь станет ей, но вопрос сам сорвался с языка, хотя он чувствовал, что на это ему она скорее всего не ответит. Жрица, хоть и на мгновение вдруг погрустнела, и будто тучи закрыли Светило, а потом вдохнула воздух полной грудью, и светлая улыбка вернулась на ее лицо: -Да потому, что горе узнав, не можем огня, богом дарованного в груди удержать, рвется он наружу со страшной силой и сжигает все вокруг. Такие уж мы горячие, - она потрепала мальчика по черным волосам и прибавила шагу: -Ты домой – то чего не идешь? Опять от матери получишь,- как бы невзначай прищурилась она. -Мамка! Я ж к закату вернуться обещал! – он хлопнул себя по лбу и пустился в бег, -Пока , Санса!! Я завтра зайду, с травами помогу! – он помахал ей рукой и скрылся за углом. А жрица опустила руку, которой махала и грустно вздохнула. Теперь можно было не улыбаться. Сама для себя она могла не быть вечно теплой и доброй жрицей. Взяла одну прядь и посмотрела на кончики. -Почему в Занз превращаемся, да? – спросила она у себя и пошла в свой домик, легкой походкой, но с тяжелым сердцем. *** Ночь была темна, как никогда. Еще никогда Триська не видел настолько темной ночи, может потому что впервые остался в лесу один. И в тот миг, когда на землю стали опускаться сумерки, он увидел, как все сказки Уважаемой Баа оживают. Становятся реальными, тут не то, что ребенок, взрослый вздрогнет. Там, где нет огня, где даже небо заволокло тучами, было темно и холодно. И каждая светлая точка в лесу несла в себе опасность- то могли быть глаза зверя, или манящие огоньки нечистых, которые заманят, заведут, да погубят. И одинокий мальчик, который с трепетом и страхом вслушивался в каждый шорох, прекрасно зная, что, может и не добраться до дома. А все началось ранним утром. В деревне, дети должны были группами почти каждый день летнего месяца отправляться в лес на сбор. Они обычно ходили тропками, отмеченными взрослыми и каждый при себе имел особый талисман, охраняющий от бед. Да и ходили обычно большими группами, да по двое, чтобы никто не потерялся, никого не оставить в лесу. За день до сбора правда Триська поссорился с ребятами, потому что они постоянно твердили: -Тили тили тесто, жених и невеста! – кричал один. -Влюбииииился!- заводил противным голосом второй. –В Сансу влюбился, дурачок! Обратиться она в Занзу и сожрет тебя, и костей не останется. И давай смеяться, заливаться снова и снова, надрывая животики. Этот хоровод настолько злил скромного Триську, что просто не выдержал он и врезал приятелю по уху, потом другому затрещину отвесил, и завязалась драка, так он и рассорился со всеми. На глазу еще синяк наливался, и это только усиливало обиду. А теперь нужно было с ними идти и собирать ягоды, да корешки и травы. Когда он сказал матери, что не хочет, она дала ему корзинку вместе с затрещиной, и наказала идти и делать свое дело, а то у нее их четверо, а она одна. Так Триська и отправился с бывшими товарищами в лес. Да только они больше молчали, а как в лесу оказались, сразу разбрелись, и в пару к Триське никто не пошел. Даже Праська была против него, пока подружки глядели, потому всегда, как начинались эти дразнилки, убегала куда-нибудь. Он только махнул на них рукой, пробормотав: -И сам справлюсь! Не дурак! Гордый, пошел сам по меткам, разыскивая грибы, да ягоды. Вот только не знал он, какую злую шутку решили сыграть с ним товарищи. Они сорвали указательные ленты, завели Триську в чащу, а сами домой пошли, как только чуть корзинки заполнили. И сколько не кричал мальчик, сколько не звал своих односельчан, не отвечали они. Вот такую жестокую шутку учудил его бывший товарищ с распухшим ухом и его не менее побитые приятели. С наступление сумерек Триська все понял, и ему стало страшно. И вот теперь один бродил он, пока не нашел уютное деревце. Он долго еще злился на друзей, вздрагивая и посматривая вниз, с ветки. Он надеялся дождаться рассвета и вернуться обратно в дом к сварливой маме, к доброй Баа, к отцу, который поздно приходит с работ, сестренке, да братьям старшим, да собаке и кошке. И отчаянье постепенно овладевало им, да так домой хотелось, аж до слез. И так капля за каплей, одна за одной, слезы покатились по щекам. Он утирал их, а они все катились, пока сквозь влажные ресницы не стал видится свет. Триська широко открыл глаза, и сначала свет слепил их, но потом он привык и увидел перед собой самое страшное существо для ребенка - Звездного человечка. Это существо было не больше ладони, все искрилось и сверкало, переливаясь радужными оттенками, которых и не счесть. У него не было лица, но были ручки, голова и ножки. Оно стояло на ветке, прямо напротив мальчика и капли света стекали с него, падая на землю и там разбиваясь в еще более мелкие искры, будто дождь капает в лужицу. -Не трогай меня, пожалуйста…-попросил мальчик, -Я не хочу быть душой. –сказал он, слезы сами потекли из глаз. Он начал искать амулет на груди, но его не было. Тот потерялся, видимо, зацепившись где-то. Человечек поднял на него голову, покачал головой и протянул руку, с которой упала одна из искристых капель, разбиваясь. В этот момент, с этим звуком падающей капли будто разбилось что-то внутри, а после этого Триська понял, что он летит и его неотвратимо тянет за мальчиком. В темноте не видно, но он точно знал, что этому мальчику осемь лет. Что у него черные волосы, красивое еще детское лицо и серые глаза. Что нос у него обгорел в огороде и шелушиться, а ногти кривые, потому что он не любил их стричь. А одежда потрепана и кое-где изорвана. И что зовут этого мальчика –Триська. Он вернулся домой на следующий день. И поругали всех его недругов, а Триська отделался только затрещиной и еще одной речью бабушки об опасностях леса. Когда он остался один, он долго смотрел на свое лицо в зеркале, там отражалась в лучах Светила в глазах мальчика огненная радуга, а затем будто не знал о том, что он звездный человечек, Триська отвернулся. Так проходили годы. Звездный человек вел жизнь за Триську, рос, работал, учился, дружил, дрался, а душа мальчика затаилась и могла только наблюдать, как живет не он. Вот только Санса никак не выходила их головы, сколько бы Звездный человечек не старался. Вот ему уже пятнадцать. Время пролетело очень быстро. Из симпатичного задорного мальчишки, Триська стал немного вздорным парнем, одним из красавцев в деревне, на которого даже хуторские девки западали. Высокий, широкоплечий, черноволосый, за языком следить умеет, обхаживает, как кот сметаны крынку, да только не на долго. На самом-то деле все замечали, али слышали, каким взглядом провожает он Сансу, да только посмеивались над ним, над его тщетными попытками привлечь внимание жрицы. И списывали все на юность, когда тянет все яркое и недоступное. А Санса не старела, и будто время было не властно над ней. С тем же изяществом она собирала травы, проводила праздники, танцевала у костра, потряхивая рыжей копной волос, но никто, кроме Триськи будто и не замечал этой красоты, а если и замечали, то виду не подавали. Однажды он даже венок ей подарил. В нем были все цветы и травы, каждую он собирал сам, вплетал, собирал по цветам, чтобы венок получился большим и самым красивым, но Санса не поняла подарка, она разобрала его на травы и засушила, чтобы использовать, как лекарства, а что осталось, скормила козе. Это задело Триську так, что он даже не появлялся у храма неделю, но потом его обида подостыла. Да и другие попытки тоже терпели неудачу. Но Триська с детства отличался упорством, которое возможно унаследовал и Звездный человечек. Однажды он пришел поздно вечером к ее дому. Самым последним, после всех больных и не очень. С букетом ромашек, он смотрел на знак над дверью и ему казалось, что химеру в которую превращаются Сансы , пронзает белый посох над дверью, потому что он был установлен точь - в –точь над эмблемой жриц. Но когда он вошел без стука, то увидел нечто, что заставило любого бы из деревни закричать, оповестить всех об опасности, что находится под самым боком. У его любимой волосы были огненно-алого цвета. Это были совсем не только кончики, а от самых корней копна была закатно алой. Они ловили от свечи все оттенки пламени. Санса обернулась, и огонек свечи заиграл в ее глазах с вытянутым зрачком злобным пламенем: -Что ты здесь делаешь? – спросила она с негодованием и, как показалось Триське, страхом, но с достоинством жрицы. -Я..я..ничего..только, почему ты…-он потерял все слова и никак не мог сказать чего-то дельного. Ему было страшно. Будь он хоть тысячу раз нечистью, Занза –не нечисть, а та же Санса, только еще более неистовая в гневе. Да и под этим взглядом он вдруг почувствовал себя беспомощным мальчишкой. -Молчи, нечисть! Иначе отправишься на костер со мной! – зарычала она и в огне, за мягкими розовыми губами вдруг блеснули острые клыки. Триська почувствовал, как дрожат колени, он теперь знал, что жрица видит его насквозь и ромашки упали из его рук. Такие глупые ромашки в этой ситуации, совсем не подходящие цветы. «А ей бы сейчас больше подошли розы или лилии», - промелькнула мысль в голове. -Ты знала все…это время? – спросил он, с трудом шевеля языком, борясь с собой. То, что жрица знала, что он совсем не тот, за кого себя выдает, удивило его. И это удивление боролось со страхом. -Да!....-она отвернулась, а дверь вдруг закрылась и от ее шлепка по косяку Триська нервно сглотнул и прищурил глаза. – И теперь тебе не выйти отсюда. -Но я никому не скажу! Ты же знаешь, я же…всегда прихожу к тебе! Я никому не скажу, я даже..даже Сансарой поклянусь…– отчаянно сказал он. Может Триська и не был столь храбр, но нечисть внутри него особого желания закончить на костре не питала, хотя и обещала поклясться богом Светила. Она повернулась, и волосы ее снова были только рыжими. Санса задумалась: -А вдруг солжешь? - она прищурила глаза. -Ты же знаешь, что не проговорюсь. Я же такой же, как ты, – он поднял на нее глаза. В них отражались радужные искры. Теперь – то точно было видно, что Триська и не человек вовсе. Сансара поджала губы. Как бы она не отгораживалась, ей было жалко мальчишку. Он столько лет был одним единственным, кто приходил к ней просто так. Кто пытался с ней поговорить не о прошлом урожае репы, не перемывал ей кости, да и просто был рядом, как с обычным человеком. Она привязалась к нему и как к Триське, и как к Звездному человечку, и теперь со всем ужасом осознавала, что Занза в ней от осознания этой привязанности и боли, за неминуемое будущее, побеждает. Что с каждым днем в ней все меньше человеческого, и больше от того Великого огня, что позволяет на время пользоваться его силой. Она смотрела в эти радужные глаза и только теперь до конца осознала, что пригрела нечисть в доверенной деревне и теперь эти самые радужные глаза принесут смерть ее жителям. И вот сейчас в это мгновение ей нужно было решить, кто ей дороже? И она уже решила давно. Санса подошла к мальчишке, протянула к нему руку, чтобы вот так, хотя бы за все их знакомство притронуться к живому, человеческому и подарить последнее благословение, а затем сжечь, но, как только ее рука коснулась щеки Триськи, тот качнулся вперед и крепко – накрепко поцеловал жрицу, позабыв страх и все волнения. Тело будто само двигалось, возможно, потому что таково было безмолвное желание Того Триськи, молчаливого и наблюдающего. А может быть неминуемой судьбы. Потому что так должно было случиться и никак иначе. Жрица застыла от неожиданности, но потом оттолкнула от себя растерянного парня. Эта картина была настолько невозможной, что никогда не пришла бы в голову ни одному из жителей этого мира. Смущенная, растерянная, и до боли влюбленная нечисть и ни разу не целованная огненнощекая Санса, зажимающая рот в немом крике и плачущая от радости и горя в храме своего покровителя. Они смотрели друг на друга. Потом Триська подошел и обнял девушку, такую неприступную и хрупкую, дрожащую от слез. Таких горячих. *** После этого Триська уже свободно приходил к Сансе. Он больше не боялся ее, своего секрета. Своего одиночества. В отличие от других девушек, он о том, что произошло в один из вечеров, никому не рассказывал. Это был их общий секрет, и он изо всех сил старался, чтобы это не стало деревенским достоянием, потому что одна маленькая оплошность, и слухи могли принести смерть им обоим. Храм теперь стал не местом для подглядывания за прекрасной жрицей, а вторым домом. Все здесь говорило о ней, дышало вместе с ней и грело душу и тело. Он готов был раз за разом прокрадываться в ее собственную комнатку, ради того, чтобы увидеть ее улыбку. Горы свернуть – да все, что ее душе будет угодно. Одного он не мог сделать, побороть свою нечистую, противную Светилу сущность. Каждую ночь его тело раздирало от желания отпустить себя, найти, поглотить, но пока он сдерживал эти порывы, пока еще мог, или ему казалось, что сдерживал. В этот день все было, как всегда - тепло и уютно. Светило играло бликами внутри храма, отражаясь от множества стеклышек, вмонтированных в выбеленную стену. Они отражались друг в друге и если смотреть под определенным углом, складывались в огненную радугу. Отдельно стену занимали пучки трав, распространяющие аромат схожий с запахом травяного чая и внизу глиняные горшочки с мазями и притирками. Сложно было поверить, что Санса собрала так много за такое сравнительно короткое время. В углу у окна стоял стол и стулья, а за ними, печь, на которой был образ Сансары – Светило раскинувшее свои лучи отливало золотом на закате, но сейчас оно только тускло поблескивало. Триська прищуривал свои глаза, смотря на этот образ до тех пор, пока он не стал полностью сливаться с печью, а затем резко раскрыл и повернулся на шум открывающейся другой двери. На миг свет Светила за спиной Сансы ослепил его и он потер глаза. Санса подошла к столу, поставив корзинку с овощами на стол, а затем поставила чай: -Снова через окно зашел, - вздохнула она с легким неудовольствием. Но в ее голосе слышалась некоторая хозяйская нотка, будто она уже готова была принять почти любое его деяние. Особенно его способы незаметного проникновения в жилую часть храма. Триська облокотился о стол, смотря прищуренными и довольными кошачьими глазами на фигуру девушки. Затем как-то само собой к ней потянулись руки, но тут же оттянули обратно, так как начавшая чем-то шуршать Санса быстро щелкнула по ним деревянной ложкой. -Давно был в соседних деревнях? – вдруг спросила она, продолжая что-то перебирать, размешивать, но не смотря на парня. Это насторожило Триську. Он внутренне напрягся, чувствуя, что в вопросе есть какой-то подвох. Санса всегда знала об окружающих деревнях много, больше его самого. -Да, недавно. Мать гоняла то за одним, то за другим, а что случилось? – ответил он, слегка привставая. Ему показалось, что жрице нужна помощь. -Да так, ничего. Просто, знаешь, на хуторе у леса, к востоку который. Там ребенок пропал, и на речном тоже, и в деревни у большого перекрестка. И все они вокруг этой деревни, – тихо пояснила она и нож, нарезающий какое-то растение, остановился на полпути, так и не дорезав сочные стебельки. Их сок растекся по дощечке, заполняя зеленым щели на ней и стекая на стол. Парень встал. Он понял, к чему жрица клонит. Это его не радовало, потому что внутри, где-то глубоко, он понимал, что это может быть и он. Он не ночевал ночью дома уже несколько дней, был на охоте, обычной, но больше всего боялся, что ночные обостренные чувства могли его обмануть и он мог совершить непоправимое. -Ты думаешь, это я? – он положил ей руку на плечо. Но она тут же ее скинула и повернулась. Лицо ее почти ничего не выражало. Но рука слегка дрожала. Она молчала некоторое время, смотря на лицо Триськи, а потом заговорила: -Знаешь, я тебя, как Санса очистить должна. Ты знаешь, что это значит сжечь, даже пепла не оставить. А я не могу. Веришь? Я, когда ты меня поцеловал тогда, я же тебя должна была испепелить, а ты …и я не смогла, и не могу, и не смогу никогда. Ты знаешь, что со мной происходит? -Да, но ты же знаешь, что это не я? – он снова положил ей руки на плечи, даже немного сжал. Она вздрогнула. Такая высокая, прекрасная, но печальная. Не позволено таким печалиться, и иметь сомнения. – Я же держался столько лет. Обычно бы уже давно всех должен был пожрать, но я не убивал. Нет на моих руках их крови, слышишь? – сказал он, как это можно, уверено. Однако в этой уверенности внутри него не было, но она не должна была знать об этом. А она поверила, или сделала вид, что поверила. Но Сансу все еще беспокоило, что дети так и не прекратили пропадать с деревень. Так еще полгода минуло. И стало уже невозможным не замечать пропажи малюток. То там, то здесь на хуторе стали гулять разные слухи о том, что и оборотень завелся, и огненный лев, кого только не поминали. К Сансе ходили, к одной, другой, да только даже жрицы руками разводили. Никто не знал, куда детишки пропадают. Однако Санса знала, что можно попробовать найти детей или того, кто их забирает. Был один обряд, который могли применять только Занзы, потому что стоят они между восходом Светила и приходящей за его заходом Тьмой. Потому с восходом своего бога на небосклон собралась жрица в лес на озеро, что считалось чудесным в тех краях. На него часто и Сансы ходили, чтобы искупаться, отдохнуть от забот, да хлопот и от жителей, глаз чужих. Оно имело одно замечательное свойство, которым пользоваться могли только огненные жрицы – избавлять от мыслей, что и нужно было для обряда Сансе. Девушка взяла все, что нужно для купания и отправилась в лес, на озеро. Конец лета был немного душен, но все еще тепел. Пауки уже плели паутину, и она все липла на лицо Сансе, как и ее мысли. Тяжелые ветви деревьев клонились под тяжестью листьев, а кое-где уже и плодов. Санса минула деревню и опушку и уже знакомой тропой отправилась к озеру, не замечая, что чужие глаза следят за ней. Придя к озеру Санса внимательно оглянулась, выискивая нет ли каких соглядаев, да никого не нашла в густой чащобе и осторожно начала снимать наряд жрицы. Озерце было не очень большим, тут действительно можно было увидеть не только другую сторону, но и за несколько минут доплыть до нее. После девушка разделась и аккуратно сложила вещи на уже облюбованном бревнышке, затем вошла в воду и нырнула. А когда вынырнула, ее волосы снова стали алыми, как закатное солнце, предсказывающее ветряную погоду. Заиграли на них лучи Светила, выдавая Занзу. Девушка посмотрела на свое отражение, распахивая кошачьи глаза и видя свое ненавистное лицо, совсем нечеловеческое. А потом в озере отразилась женщина. С длинными красными волосами, как у Занзы, но лицо было иным, более величественным, светлым, почти, как изображение Сансары. Жрица махнула рукой по водной глади, разбивая это невозможно красивое и непохожее на нее саму лицо, и услышала чей-то вскрик. Тут же обернулась девушка, прикрываясь волосами, которые принимали свой обычный цвет, а кто-то уже срывался в бег, продираясь сквозь колючие кусты, царапаясь о ветки деревьев и неся страх и смерть. Жрица, испуганная открывшимся секретом, стояла некоторое время в растерянности. Такое уже происходило, тогда семь лет назад, когда ей пришлось покинуть прежнюю деревню, чтобы ее не сожгли, как несчастных сестер с такими же алыми волосами. Страх приковывал к земле, но нужно было двигаться, иначе ее, несущую волю Светила, сожгут в очищающем пламени. Она вышла из воды, сразу на мокрое тело накидывая плотное одеяние, и с холодной остротой осознавая, что в этой деревне есть нечто, что она не может оставить, Триська. Он был для жрицы важнее, чем посох Сансары на вершине храма, без которого она бы не смогла стать жрицей в другой деревне. Он был важнее ее, потому что только с ним она еще ощущала себя человеком. И Санса, движимая не здравым смыслом, а чувствами, решила на свой страх и риск вернуться в деревню. Сначала в свой дом, потому что Триська должен был быть там, рядом. Она сама сказала ждать ее с купания. Она вбежала в храм через заднюю дверь тяжело дыша. Сердце билось в груди, покалывая и заходясь еще сильнее от страха. Она глазами нашла его и посмотрела растерянно на парня по обыкновению сидящего у стола: -Нам нужно бежать! Они, кто-то видел мои волосы, что они красные!- она сильно стиснула ворот его рубашки и уткнулась носом в его плечо. Триська прижал ее к себе, поглаживая по волосам и судорожно думая о том, что он еще не готов бежать вот сейчас, но чувствуя, как она дрожит, он готов был сделать что угодно, знать бы только, что? -Постой. Ты уверена, что тебя действительно видели? – спросил он последней надеждой. -Ты дурак? – она тяжело вздохнула и оттолкнула его, – Мне надо бежать. Ты пойдешь со мной, если хочешь, – с трудом выдавила она, комок подступал к горлу. Ее голос начал уже ощутимо подрагивать. И это удивляло Триську, он никогда не видел девушку настолько испуганной.- Но я тебя никогда не прощу, если ты оставишь меня, – она быстро потолкала в сумку, что могла и собралась уже выходить. Но Триська ее опередил: -Я не оставлю тебя…Постой, - он взял ее за плечи и посмотрел в глаза, - Я зайду домой и возьму кое-какие вещи, а ты иди по северной дороге, но которая в лесу. Я найду тебя, и мы тихо покинем деревню. С этими словами он открыл дверь, но шага с порога не сделал. Тихо покинуть деревню не получилось. Их уже ждали. Толпа окружила храм, они ее ждали. Их приближения не было слышно из-за толстых храмовых стен. Но никто не осмелился зайти внутрь, однако они готовы были встретить Занзу. У каждого в руках вилы, колья, даже мечи. Вот же! Ярко горел факел в руках жены старосты, которая больше всех недолюбливала жрицу. Триська сглотнул. Как звездный человечек он тоже боялся этой толпы. Он был трусоват от природы, но человеческое в нем что-то приковывало его к месту. Самый первый был староста. Он по обыкновению добрый мужик, и если уж сердился, то не было спасения от его гнева. Но сейчас его лицо было искажено воистину дикой яростью, как и у каждого жителя деревни. Потому что накануне пропала его внучка. Эта толпа была опасна, и пока она оставалась толпой, ни Триська, ни Санса не могли с ней справиться. Из нее слышались крики обвинения: Убийца детей! Занза! Красные волосы…Чудовище.! На костер.! - Дураку понятно, что дело плохо. За спиной стояла испуганная жрица, совсем потерянная. Она собиралась с духом, чтобы прекратить обвинения, но все стало бессмысленным, когда староста высоко над головой поднял амулет Занзы – перевернутый круг Сансары, лучами вниз. И что-то откликнулось внутри девушки этому амулету. Она зажмурилась и прикрылась руками, пока облик человека сползал с нее. Вот перед жителями предстала Занза во всей своей красе – высокая, но уже почти львица. Со звериным лицом, ушами, хвостом и самое главное с огненно-алыми теперь волосами до пола. Она забито сначала взревела с полукриком: -Это не я! Не я убивала ваших детей! Но кто поверит сумасшедшей Занзе? С амулетом против нее они имели преимущество. Он сдерживал ее силу. -Эй, Триська! Смотри, какой красавицей твоя зазноба оказалась! Уйди от нее, а то и тебя на костер посадим. Сам же как повернутый за ней бегаешь. Может и от приворота избавишься! – и его погодки закричали. Это они тогда завели Триську в лес, а теперь хотели сжечь его любимую. И Триська поднял свой тяжелый взгляд. В этот момент, когда он видел, как мучается Санса, ему было не страшно. Он дернулся вперед , пытаясь вырвать амулет из рук старосты с криком: -Глупцы! Это не она - это я! Я забирал детей! – но его признания никто не слушал. Кто прислушается бредням влюбленного, когда перед ними стоит чудовище истинное –Занза. Кто-то ударил его, и он отлетел, сильно приложившись головой о каменную арку входа и потеряв сознание и возможность двигаться, но не видеть все, что происходит. Его, как нечисть выбило из тела, после прикосновения амулета и вся его сущность, смешанная с человеческой тихо наблюдала, как медленно течет кровь из его виска, как жители деревни расправляются с девушкой. И в этом его состоянии он видел происходящее одновременно быстро и медленно, будто само время разжималось и сжималось, забыв, что имеет свой ход. Вот он дернулся вперед еще раз, и его рука прошла сквозь амулет в руках старосты. Вот он обернулся и увидел Занзу возле своего тела, распростертого в луже крови. Вот люди кинулись к Занзе, и вдруг исчезли в столбе пламени и сгорели заживо, даже не успев закричать. Толпа побежала в разные стороны, после того, как увидела сгорающий в старостиных руках амулет и огненную деву, в которую превратилась Санса после того, как поняла, что потеряла Триську навсегда. Она сама пылала над землей, пылая и плача. И языки карающего огня приносили боль и ей и всем, кто окружал ее. Кожа лопалась и сочилась чем-то похожим на лаву. Волосы тягуче, будто мед с сотницы, сливались сплошным потоком, разливаясь вокруг. А люди горели в этом невыносимом пламени, и кричали не в силах ни спастись, ни убежать из этого жерла вулкана. И все горело, под крики Огненной девы, которая не могла этого остановить. И огонь забирал за собой все больше и больше, пожирал все, до чего мог дотянуть свои пламенные смертоносные лапы. Некому не сбежать, не спастись. До каждого дотянулась ее боль и отчаяние. И черный дым поднимался к Светилу, затмевая его, пока вдруг грудь жрицы не пронзил белый посох Сансары, что когда-то стоял на крыше храма, и из дыма не появился Некто. Санса вдруг прекратила кричать, и пламя вокруг, взметнувшись до небес, опало, оставляя после себя только пепел и самого Сансару. Да, это был он - Бог жизни и пламени, Отец всех жриц. Он был в теле Триськи, но уже оставил свой след. Рыжие волосы, медовые глаза и белые одежды. Бог выдернул посох из тела девушки и взглянул прямо на стоящего Триську, а затем подошел, огнем рук своих разделяя одну душу в две – истинного Триськи, мальчика и Звездного духа. А затем вобрал в себя душу мальчика, наделяя ее силой, коей владели раньше лишь женщины. А Звездный человечек, потерянная душа, смотрел ему вслед. Он думал, что его тоже коснется правосудие Сансары, как и копье пронзившее грудь жрицы, но тот даже не посмотрел на него. Однако случилось другое. Из пепла, которым обратилась девушка, вдруг собралось некое неясное очертание. Расплывчатое и легкое. И что-то в нем было знакомое до боли, то треска мироздания. И Звездный дух готов был поклясться, что услышал этот звук, когда протянул свою руку, с которой упала яркая капля и разбилась и землю. А затем все исчезло. Только на карте осталась сожженная деревня. Место стали считать проклятым и никто не селился долгое время вокруг. Дети продолжали пропадать, пока не появился новый жрец. На этот раз мужчина. Его образ был столь же прекрасен и силен, как образ Сансары и обещал защиту на долгие времена. С этих пор стали рыжими рождаться не только девушки, но и мальчики. Реже мужской род становился зверем, реже подавался безумию, потому и почитали их больше. А после и вовсе их силе стали поклоняться. Сансы же все, что рыжими рождались, звались Занзами, и силу имели если, за ведьм считались, и, найдя такую, люди ее огню придавали, как когда – то огню их придала одна Санса.