Новая жизнь

Марк ненавидит детей. В памяти отчетливо запечатлелся тот день, когда двоюродная тетка Миранда заперла его, десятилетнего, в квартире с полугодовалыми близнецами, а сама ушла в супермаркет. Воспоминания о полных ужаса и воплей полутора часах преследуют его и по сей день. Его тошнит от запаха детской смеси. Тетка долго извинялась, пытаясь впихнуть в руки рыдающему Марку бутылку с газировкой и пару шоколадных батончиков в качестве компенсации. Она говорила что-то о том, какой он умница, как хорошо справился с заданием, что мать будет им гордиться, вот только с тех пор Марк предпочтет остаться один на один с маньяком, но не с грудным младенцем. И никому не признается, что беззащитный человеческий детеныш пугает его больше, чем всевозможные ужасы мира. Конечно, нельзя быть настолько категоричным и равнять всех под одну гребенку, но порой он искренне не понимает, зачем люди размножаются. Марк боится детей. Он старательно растягивает губы в улыбке, показывает “козу” двумя пальцами, неразборчиво бормоча “Привет, малыш”, но это все равно заметно. У него дрожат руки и бледнеют от перенапряжения губы, и Элис, первой заметившая неладное, тут же аккуратно отбирает закутанного в разноцветные тряпки младенца. Он с удовольствием держался бы от детей подальше, если бы мог. Но Миклош - ах, вся прелесть нелогичности заключена в отношении Миклоша к юному поколению, - упрямо тащит его в дом к Росингтонам. Сопротивлению Марка нет шансов. Ему удается обходить суетящихся около кроватки людей довольно долго, слишком долго, настолько, что Элис в какой-то момент удивленно интересуется, а был ли Марк вообще. А обнаруживший его в гостиной Питер шутит, что Марк совсем как Бэтмен, пребывающий повсюду и нигде конкретно, но, вопреки ожиданиям, развивать тему не спешит. “Он тебя не укусит”, - ехидно комментирует Миклош, покачивая на руках Кристофера. - “Во всяком случае, сейчас. Зубы, знаешь ли, еще не выросли. А вот потом да, все возможно”. Марк кривит губы: конечно, Миклошу хорошо говорить, его точно никто не укусит хотя бы из опасения отравиться. Такую дрянь он бы и взрослому не рекомендовал тащить в рот, не говоря уже о младенце. “Он всего лишь хочет кушать”, - ласково улыбается Элис, прижимая к себе малыша. Кристофер агукает, пуская пузыри, и с удовольствием пристраивается у груди мамы. “Я ожидал такого от Мика, но никак не от тебя”, - задумчиво тянет Питер, едва не сбив с ног прячущегося за углом Марка. Тот опасливо пятиться, не решаясь возразить, и мечтает оказаться где-то подальше. Желательно на другом конце континента. И нет ни малейшего шанса сбежать. Отказаться от поездок к Росингтонам означает лишиться всего. По капле, по мгновению, но лишиться - Миклош никогда не простит такого отношения к своей семье. Марк никогда не простит себя за это. Марк переживает, нервничает, он столько сил потратил на то, чтоб стать для них своим, не просто приходящим мальчиком из сотни тысяч прохожих, а тем, кто заслужил считаться частью семьи. Он боится остаться один. Раз за разом Марк делает над собой усилие, покупает в ближайшей аптеке детскую присыпку, упаковку памперсов и едет к Росингтонам. Отсчет до провала идет на доли секунды. Ему кажется, что мучения бесконечны, что стоит завести календарь - большой такой, желательно лет на десять, - и отмечать там дни до того момента, как Кристофер превратиться из замотанной в тряпки гусеницы в человека, взрослого, того, с кем Марк умеет общаться. Это нереально долго по меркам Марка, но он готов постараться. Марк считает минуты, дни, недели, пока не понимает, что ему, в сущности, уже все равно и на чужое мнение, и на свои страхи. В какой-то момент все становиться неважным. Все теряет смысл в ту минуту, когда Кристофер, заметив его в дверях, не начинает беззубо улыбаться и тянуть к нему свои крохотные ручки. И плевать на пони, на их гадские разноцветные хвосты, которые почти неделю снились ему в кошмарных снах. Плевать на горы разноцветных шмоток, что пришлось ему перетаскать из магазина, ведь “У моей крошки будет все самое лучшее”. Плевать на бессонные ночи, когда измученная усталостью Элис просто на ходу впихивала ему на руки рыдающего младенца. Плевать на все. Марк чувствует себя отомщенным и нужным, ведь маленький ангелочек его любит. Ему не нужно бояться, он учиться любить.

***

Кристофер не замолкает уже час. Его плач эхом разноситься по дому, просачиваясь сквозь щели, проникая в комнаты и заставляя жильцов нервно вздрагивать в беспомощных попытках понять, что же случилось. - У меня скоро барабанные перепонки лопнут! - сквозь зубы шипит Миклош, натягивая одеяло на макушку. В своем коконе из одеял он выглядит довольно комично, но самоубийц, способных об этом заявить вслух, в округе не наблюдается, а Марку, в сущности, плевать на внешний вид - у него самого уже практически не осталось сил. - Сколько можно орать?! Что они там с ним делают? Режут и запихивают внутрь это чертово яблочное пюре? Марк пожимает плечами, но тут же, спохватившись, что Миклошу в его норе все равно этого не увидеть, негромко замечает: - Ну, он же ребенок, чего ты хотел от младенца? Может, есть хочет или памперс пора менять, - чуть помолчав, добавляет Марк и сам себе удивляется: давно ли он обогатился знаниями относительно ухода за детьми? Впрочем, если принять во внимание нарисованных на стене в детской крылатых пони и его собственное посильное участие, то в этой жизни он видел все. Даже больше, чем мог предположить. Радует, что они хоть не розовые. Это было бы чересчур. А синих и фиолетовых он вполне в состоянии пережить. - Ничего я не хотел, - доноситься из-под одеяла приглушенное Миклошево ворчание, - кроме спокойствия и нормального сна. Вот нахера ты соглашался сюда переехать? Кто соглашался? Он? Марк удивленно округляет глаза, но не успевает ничего возразить: раздавшийся за стеной плач едва успокоившегося малыша заставляет его поежиться. Нет, правда, что они там с ним делают? Горестный стон Миклоша слышно даже из-под той кучи одеял, что тот на себя натянул. Он бурчит, что пора валить из сумасшедшего дома, что он устал за день и хочет спать, что… Задушить бы мерзавца, чтоб не ныл, но где-то в глубине души Марк с ним солидарен. Он и сам с удовольствием бы часок-другой подремал, но плач Крисофера и ответное воркование Элис раздается, кажется, отовсюду, из каждого уголка этого чертового дома! Их слышно даже через зажатые ладонями уши, и подушка, которой со стоном накрывается Марк, не помогает. Такое ощущение, что “Ути-пути, мой хороший, ути-пути мой маленький!” еще долго будет звенеть эхом у него в голове. - Ты сам решил, что Элис требуется помощь, - зевнув до хруста в челюсти, вздыхает Марк, понимая, что до звонка будильника осталось сорок минут и сегодня он, вероятно, уснет на лекциях. Снова. Конечно, нынешняя ситуация не идет ни в какое сравнение с тем, что творилось предыдущие девять месяцев. Марку даже казалось, что у него самого непрекращающийся токсикоз плавно перетекающий в послеродовую депрессию. Удивительно, как они массово не сошли с ума. Впрочем, если судить по Миклошу, то им всем давно пора в палату для душевнобольных. Жаль только, что всем сразу места не найти. С рождением Кристофера легче не стало. Марк искренне надеялся, что Россингтоны, имея собственный дом в паре десятков миль от города, все же оставят их в покое, но его надежды так и не сбылись. Пять дней в неделю (и ночей, этих наполненных плачем и “Ути-пути” ночей!) из семи они с Миклошем ночевали у Элис и Питера. И не то, чтоб он был сильно против, но… Кристофер плачет и ему плевать на деньги, положение и, собственно, характер мистера Кертеса. - Это полный пиздец, - отбрасывая в сторону одеяло, рывком поднимается на кровати Миклош. - У меня уже крыша едет от этих бесконечных воплей и сюсюканья! Марк подгребает ближе освободившуюся подушку и тактично умалчивает о том, что в лицо Элис Миклош говорит совершенно другое. Правильно, зачем наживать себе врага? Элис ведь вполне может подмешать в завтрак двойную дозу слабительного, а потом не брать трубку весь день, мотивируя занятостью и уходом за малышом Крисси. - Пора валить домой, - еще чуть помолчав, веско добавляет Миклош и, противореча себе, со стоном падает плашмя на кровать и вновь накрывается подушкой - плач Кристофера заходит на новый виток.

***

- Ты уверена… тьфу… что это правильное решение? - отплевываясь от каши, интересуется Марк больше у Кристофера, нежели у суетящейся в соседней комнате Элис. Тот послушно приоткрывает рот, ожидая “прибытие самолета”, но уже спустя пару секунд ложка упирается в плотно сомкнутые губы. Явно довольный уловкой Кристофер делает радостное “Пф-ф!” и Марк понимает, что не все каши одинаково полезны. Что бы там не утверждала реклама. - Еще и как уверена, милый. Слушай мамочку и ничего не бойся, - пытаясь перекричать диктора из телевизора, отзывается Элис. - Тьфу, еле нашла. О, вы уже покушали! Молодцы. Марк, скептически оценивающий происшедшее и меньше всего желающий характеризовать это как “покушали”, только вздохнул. Он предпочитал называть вещи своими именами. Впрочем, оставалось надеяться, что в желудок Кристофера попало хоть немного каши. - Так вот… будь добр, подержи вот это… Спасибо. О чем это я? Ах, да. Я совершенно точно уверена, что тебе стоит отдохнуть. С Миклошем, конечно, это черта с два получиться, но все же ты должен меня послушать. Ты себя в зеркале видел? Трупы в морге и то краше… Ну-ну, Крисси, ты чего, малыш? Мамочка не хотела тебя пугать… Марк повернул голову и непроизвольно вытянул шею, пытаясь рассмотреть хоть что-то в собственном отражении на дверце холодильника. Получалось плохо. Ну, подумаешь, бледноват немного. А кто в этом чертовом доме может похвастаться здоровым цветом лица, если все они круглые сутки скачут вокруг маленького идола? Сравнение отвратительное, но какое-то… правильное. Маленький идол Кертес-Росингтонов. Лучше всех, конечно, выглядит Питер, но это, видимо, благодаря постоянным командировкам. Миклош, кстати, тоже довольно бодр, но ведь этот сукин сын отсыпается в офисе. Или где он там пропадает целыми днями. Марк точно не уверен, что Миклош всецело отдается работе, он ни в чем не может быть уверен, но так ему спокойнее. Их автоответчик уже давно не хранит ничего крамольного, но Марк ничего не забыл, и время от времени тревожно прислушивается к издаваемым им звукам, опасаясь вновь услышать это слащавое “Мистер Кертес, добрый вечер” и очередное завуалированное предложение приятно провести ночь. Внутри что-то переворачивается при мысли, что он может оказаться прав. Что-то едва ощутимо бьет Марка по затылку. Ложка. Правильно, нечего зевать, Кристофер еще не закончил обед и Элис пытается впихнуть в рот сына еще хоть немного каши. Марк вздыхает и, поднимая упавшую на пол силиконовую ложечку, отправляется к мойке. В этом доме все давно посходили с ума и лишь некоторые еще выглядят как люди. Нет, в общем и целом, отдых ему действительно не помешал бы. Теоретически. Может, хоть тогда отвратительное гадкое чудовище у него внутри сдохнет, захлебнувшись собственной желчью. Марк представил, как он сутками лежит на пляже, подставляя тело солнцу и теплому ветерку, а в округе ни одного существа младше пятнадцати лет, и в груди сладко заныло. Хотелось, очень хотелось отдохнуть. В голову полезли непрошеные мысли о том, что еще неделя и учебный семестр кончиться, а там будет вполне реальная возможность отдохнуть, но в одно целое все эти кусочки мозаики складываться не хотели. Марк напрягся, пытаясь подобрать контраргументы отъезду, но вновь подавшая голос Элис смешала в кучу все его хлипкие потуги. - Короче, ты просто обязан свалить отсюда хоть на неделю. - А как же Миклош? - делает очередную вялую попытку отмазаться Марк. Он спрашивает скорее из желания услышать еще одно мнение, нежели реально беспокоиться. У них давно все как-то стабильно и словно затянуто мутной пленкой. Ни грамма лишних эмоций. Марку кажется, что он единственный верит, что они есть. - А что Миклош? - удивленно приподняла брови Элис. - Не сдохнет наш Миклош, не переживай... Крисси, милый, будь умницей и просовывай сюда ручку, мама совершенно не желает пропустить эту замечательную распродажу в “Клатикс”, а, значит, нам стоит поторопиться… Пока, милый, ключи на подоконнике в холле, - и, запихнув Кристофера в кенгурушку, Элис в считанные мгновения исчезла из дома, оставляя Марка в задумчивости кусать губы в попытке сделать правильный выбор. Он бродит по чужому дому, заглядывая в каждую комнату, поднимая с пола игрушки и вещи, и все не может решить. Перед глазами отчего-то вновь всплывают волоски, длинные, шоколадного цвета. Марк не знает, стоит ли продолжать беспокоиться или уже поздно, и паранойя настигла его. Это давит изнутри, грозясь сорваться и найти выход. В спальне Элис и Питера бардак. Не разбросанные по полу вещи или сбитое в кучу постельное белье, нет. Что-то другое, неуловимая асиметрия, неправильность, дающая понять, что здесь живут. Что это не музей людским идеалам. Что это дом и здесь живут люди. Внутренне содрогаясь от собственного поступка, Марк прокрадывается в ванную. Он и сам не знает, что хочет там обнаружить. Просто с недавних пор ему кажется, что самые страшные и отвратительные детали можно найти исключительно там, в ванной. К примеру, волоски. Их всегда предостаточно в любой ванной комнате, они повсюду - на полу, среди густого ворса ковра, в раковине, у самой воронки слива, на бортике ванной. Он даже не удивлен, обнаружив их. Длинные, слегка вьющиеся волоски Элис и короткие, светло-пшеничного цвета Питера. Ничего лишнего. Успокоенный, Марк осторожно снимает прилипшие к раковине светлые волоски и небрежно сдувает их с ладони. Марк отдает себе отчет, что несправедлив, что, возможно, ошибается, но его все еще это беспокоит и он не готов так просто забыть. Давление нарастает, он долгие месяцы сдерживал его и, наконец, время настало.

***

Он не дает себе шанса передумать. Упаковать те немногие вещи, что он перевез к Росингтонам, оказывается делом пяти минут. Еще десять уходит на вызов такси и примерно час на поездку к Миклошу на квартиру. И менее двадцати секунд на то, чтоб выключить телефон, вытащив батарею. Пара трусов на верхней полке комода в его квартире в общежитии так и остаются на своем месте. Марк не уверен, что ради них стоит переться на другой конец города. В любой другой день он обязательно притормозил бы и задумался относительно того, насколько это нормально, когда все твои вещи помещаются в обычную спортивную сумку. Но сегодня у него нет желания забивать голову глупыми размышлизмами. Хотя даже приснопамятная “найковская” сумка Питера была побольше, с неудовольствием констатирует Марк, запихивая свою ношу на багажную полку в вагоне поезда. Он не дает этой мысли развиться дальше, просто выкидывает из головы, буквально силой заставляя себя обратить внимание на пейзаж за окном. Поля, дороги, деревья и столбы линий электропередач смешиваются у него перед глазами. Рука непроизвольно тянется к телефону, но Марк, под внимательным взглядом сидящей напротив девушки, едва ощутимо кусает губы и сам себе шепчет “Нельзя”. Под запретом оказываются также планшет и плеер. Особенно сильно достается последнему - Марк совершенно точно знает, что стоит ему надеть наушники и нажать на “плей”, как в следующее мгновение ничто и никто не сможет уже остановить его. Он прячет его на самое дно сумки, в целлофановый пакет, туго перевязанный скотчем. Он хочет вернуться к Миклошу. Ему нужно подумать. Через час они делают первую остановку. Марк рассматривает суетящихся по перрону людей и без удивления узнает в них себя. Прежнего себя. Его копии настолько сильно на него похожи, что его тошнит от этого сходства. Миклош мог бы собой гордиться - ему почти удалось вытравить это из него. Вон тот, темноволосый брюнет, уныло плетется следом за бойкой девушкой в темно-синих джинсах и кожаной куртке. Ему совершенно все равно, куда они едут, но он готов и дальше тащить тяжелые сумки до тех пор, пока это будет важно для Нее. Он словно ослик, что идет за морковкой, игнорируя, что тонкий мостик ведет прямо в озеро кипящей лавы. Глупый, глупый ослик. Хрупкая темноволосая девочка стоит, некультурно разинув рот, и пялиться на целующихся неподалеку парней, игнорируя возмущенные вопли мамаши. Ребенок буквально заворожен неприкрытой сексуальностью проявляемых чувств, ее мало беспокоит, что кто-то считает это безнравственным, она, как губка, впитывает окружающее. Жаль, что пройдет год-два и детская непосредственность и широта взгляда будет погребена под слоем бессмысленных “можно” и “нельзя”, среди которых уже нет места “хочу”. На изучение еще одной пары у Марка уходит немного больше времени. Вероятно, это от того, что он им завидует и мысленно примеряет на себя отголоски их счастья. Им шестьдесят. Или около семидесяти. В сущности, точный возраст не имеет значения, Марку важно совершенно не это. Он до последнего, пока перрон не скрывается за поворотом, а перед глазами не начинают вновь мелькать бесконечные столбы, не отрывает взгляд от пожилой пары, что бережно поддерживая друг друга, неспешно идет к выходу. Именно они вызывают острое желание сбежать еще дальше. Мама много раз повторяла маленькому Марку, что завидовать нехорошо. Марк ненавидит завидовать и абсолютно ничего не может с этим поделать. Он завидует. Прикрыв глаза, он натягивает на голову капюшон толстовки, и делает вид, что спит. Может быть, хоть так удастся избавиться от назойливого интереса попутчицы. В пункт назначения он прибывает поздно ночью. Марк щуриться, пытаясь рассмотреть в неровном свете фонаря расписание автобусов, и решив не рисковать, вызывает такси. В доме родителей едва ощутимо пахнет одиночеством.

***

Какое-то время ему удается отшучиваться. Наверное, это все же больше заслуга матери, а не самого Марка, но спустя пару дней у него не остается выбора. Не самые легкие полчаса в его жизни и Марк уже почти ощущает в своей руке потертые ручки спортивной сумки, когда жизнь преподносит ему сюрприз. Первый за долгое время. Он обещает остаться еще на неделю. Марк забирается с ногами в старое кресло на крыльце и говорит, говорит, говорит. Ему кажется, что так много он не разговаривал с того самого момента, как ему было восемь, когда, болея ангиной, он вынужден был несколько дней провести в тишине и после отрывался на полную. Ему удивительно легко, и даже рассказы о них, тех, кто остался далеко, даются Марку без труда. У него находиться доброе слово для каждого. Даже для Питера, хотя вот уж он-то все это точно не заслужил. Он порывается достать телефон, чтоб показать матери фото Кристофера и Элис, но, уже нашарив в сумке чехол, тут же одергивает руку обратно. Там фотографии не только семьи Росингтон. Он все еще не определился, как ему быть дальше. Внутри дома невыносимо тхнет горечью и обидой. Марк задыхается от пустоты.

***

Две недели пролетают как сон. Точнее, он не уверен, что из происходящего явь, а что плод его уставшего разума. Ему сниться их - нет, Миклоша - квартира, Льюи, скачущий по ступенькам и делающий вид, что вцепиться в ногу их соседа снизу мистера Роджерса, для него наибольшее благо. Ему сняться синие пони с фиолетовыми хвостами. Он скучает по Кристоферу, даже странно, насколько сильными могут быть чувства по отношению к чему-то настолько маленькому и непонятному, но Марк все равно его любит и скучает. Это чувство настолько непривычно и ново для него, что он целиком и полностью отдается этой новой способности. Он даже готов предложить свои услуги и перекрасить тех злоебучих пони в розовый, хотя точно уверен, что Элис будет против привнесения таких изменений в шедевр дизайнерской мысли. Однажды почему-то вспомнился Большой Джи и то недолгое время, когда Марку казалось, что мир вокруг такой забавный и веселый. Пикник у озера тоже снился несколько раз, но тут, кажется, был виноват острый перец к ребрышкам и бутылка пива перед сном. Не может быть, чтоб Марку настолько дороги были воспоминания о каком-то постороннем парне. Но, не может не признать он, было просто замечательно, когда его шкаф не населяло такое количество скелетов производства семьи Кертес. А однажды его словно прорывает. Будто кто-то забыл закрыть огромный кран и вода так и хлещет из него во все стороны. Марк говорит, говорит, говорит… И не может остановиться. Ему кажется, что его никто не слушает, что родители давно поставили на нем крест, что все его слова звучат лишь в его воображении… В себя он приходит, уже листая фотографии на планшете. - Он всегда так много хмуриться? - интересуется мама, рассматривая на экране фирменную Миклошевскую гримасу. В тот день у мистера Кертеса было много дел и он совершенно не желал отвлекаться на всеобщие призывы подурачиться. Его хмурое выражение лица могло бы напугать кого угодно до усрачки, если бы не “рожки”, заботливо поставленные Элис, и торчащая в нескольких сантиметрах от лица Миклоша пятка Питера в дырявом носке. Марк так и не смог вспомнить, насколько сильно пришлось изогнуться Питеру, чтоб его конечность попала в кадр. Жаль, нет фото, где Миклош искренне улыбается. - А почему вы не приехали вместе? - Это уже другой альбом, тот, где преимущественно их парные фото. Далеко не все из них стоило бы показывать родне, но Марка просто несет. Он едва ощутимо водит пальцем по экрану и молча улыбается. Вряд ли его маме будет интересно, что конкретно сказал мистер Кертес, когда Элис сообщила о своем желании поснимать их двоих. И какими конкретно методами воспользовалась миссис Росингтон для достижения этой цели. Вряд ли такие слова вообще существуют в лексиконе приличных людей. - Надеюсь, он тебя не обижает. Это отец и его единственный полувопрос относительно Миклоша. Он не спрашивает, а просто констатирует факт, что иначе не видит в этом всем смысла. Марку хочется его обнять, но он лишь молча качает головой и сам не знает, что именно это означает. Иногда люди обижают сами того не желая. О длинных шоколадных волосках он молчит дольше всего. Словно они - та единственная нить, что способна лопнуть, разорвав его жизнь на две части до и после. К сожалению, их он забыть не может. Он слишком боится потерять все, даже если ему особо и нечего терять. В вагон он заходит полный решимости узнать, наконец, правду и долгие полчаса сдирает липкий скотч с гладкой поверхности плеера.

***

- Где ты был? - Марк замирает на пороге, услышав раздраженный голос Миклоша. Усталость, злость, недовольство привычно перемешаны в нем и выражаются одной-единственной фразой. Марку не нравиться, как она звучит. - Ты. Где. Был. - Дома, - нехотя выдавливает Марк, уже зная, что за этим последует. Миклош не любит, когда он ездит домой. Марку хочется думать, что это из боязни его, Марка, потерять, но он не настолько уверен в собственной незаменимости. А даже если это и правда, Миклош никогда не признается в этом. Двухнедельный отдых здорово почистил ему мозги. Но он все еще не готов кардинально изменить свою жизнь. - Ясно. Марк ожидает продолжения: криков, всплеска эмоций, скандала, в конце концов, но не этого равнодушного “Ясно”. Марк не сразу понимает, что его начинает потряхивать. - Это все, что ты мне скажешь? - нервно облизывая губы, бормочет себе под нос Марк, не решаясь произнести фразу громче. Но Миклош все равно ее слышит. - А что я должен еще сказать? - не поворачивая головы, произносит он. На ладони Марка словно проступают узоры от потертых ручек его старенькой сумки. Он не согласился купить новую. - Ты взрослый мальчик и вполне способен сам принимать решения. Марку плохо слышно окончание фразы, он каменным изваянием застыл посреди спальни Миклоша. Нет, того, что раньше было спальней Миклоша. Помещению потребуется капитальный ремонт. Интересно, мистер Роджерс вызывал полисменов или обошелся стуком по батареям? Марк не может определиться, что более вероятно, а потому просто стоит на пороге и смотрит. - Знаешь, эта сучка отвратительно тупа. - Что? Ты о чем? И что тут произошло? - Марк зачарованно пялиться на обрывки обоев, на уродливые ямы посреди паркета, из которых торчит что-то, смутно напоминающее ножки от кресла. - Грэхем. Маленькая, навязчивая сука с отвратительным парфюмом. Элис назвала ее “пиявкой”, но я не уверен, что это подходящее выражение. Как по мне, то ее стоит называть Навязчивая тупая сука. Наверное, весь дом слышал, как гулко застучало его сердце, но Марку все равно. Он в шоке, повержен бушующим ураганом, в эпицентре которого находиться. Конечно, Элис не смогла промолчать. Марк удивлен, что она не сделала этого раньше. - М-м-м… Ясно. - И что же тебе ясно? - Голос Миклоша раздается совсем рядом, Марку кажется, что он обволакивает его, проникая во все клеточки, в самые потаенные места. Он яд, который пропитывает все, не оставляя шансов на спасение. Его почти колотит от различимой в голосе Миклоша ярости. - Что она… та сучка тупа, и ты от этого не в восторге. В чем дело, Мик? Она отказалась сосать так, как тебе нравиться? - выплескивает, наконец, свою обиду Марк. Он заряжается той яростью, что исходит от Миклоша, он и сам сейчас зол, не хватает только искры и он взорвется. - Да нет, с этим порядок. Более чем, при должном энтузиазме. - Тон и взгляд Миклоша не оставляет простора фантазии. У Марка опускаются руки. Пожар внутри гаснет так же быстро, как и разгорелся. - Тогда чем… еще не угодила мисс Грэхем? - Знаешь, Марк, меня всегда поражали люди, которые ничему не учатся. Вот сколько их жизнь не макает в дерьмо, а они раз за разом лезут туда, вымазываясь по уши, и надеются, что в следующий раз будет иначе. Мне кажется, что это заразно и требует лечения. - Ты считаешь, что у меня та же проблема? - ловко проскальзывая между Миклошем и стеной, отрешенно интересуется Марк. У него в голове такой же бардак, как и в их бывшей спальне, и сил делать вид, что все хорошо уже не остается. Он не знает, на что надеялся, возвращаясь в город, но искренне надеялся, что возвращается к Миклошу. Что его хоть немного здесь ждут. Кажется, первый раз на его памяти Элис ошиблась. Его собственное имя догоняет его уже на пороге квартиры. - Марк. - Миклош слишком быстро оказывается рядом, Марк весь сжимается, ожидая удара - словесного или физического. Но его нет, Миклош просто стоит у него за спиной, обдавая теплым дыханием волосы на затылке, и говорит, говорит так буднично и спокойно, словно они сейчас где-то на пикнике, а не в эпицентре лавины и вот-вот сорвутся камнем вниз. - Знаешь, у меня были чудные две недели. Я охуенно повеселился, разбирая завалы на чердаке у этих долбаных засранцев, что до сих пор не удосужились выделить на это время. Я, мать их, отыскал переписку времен второй мировой и даже пожертвовал ее местному музею, а потом… Марк позволяет себе улыбнуться. Нужно быть поистине гениальным в своем коварстве человеком, чтоб вынудить Миклоша делать уборку. Элис всегда добивается чего хочет. - О, это просто замечательно. Достойное занятие для достойного человека. - Марк, я не закончил. А еще знаешь, чем я еще занимался? Вытирал слюни Кристоферу, когда его ебанутые мамашка с папашкой решили устроить себе медовый месяц за мой счет. Охуительно, не правда ли? - Миклош, если ты думаешь, что твой словарный запас еще способен вогнать меня в краску, то ты глубоко ошибаешься, - недовольно ворчит Марк, игнорируя собственное воображение, подсовывающее ему яркие картинки с участием Миклоша и Кристофера. Хотел бы он это увидеть воочию. - Я постараюсь подбирать выражения, если тебе так хочется. Так вот, я провел просто замечательные, наполненные смыслом и эмоциями две недели, а что делал в это время ты, Марк? Где, черт побери, ты шлялся?! И какого черта отключил телефон?! Где. Ты. Был?! Тебе наплевать, что я переживал? Я, блядь, чуть с ума не сошел, пытаясь понять, куда ты запропастился! А эта ебанутая только смеялась и говорила, что нам всем нужно отдохнуть. В гробу я видал такой отдых, слышишь? В гробу!!! У Марка сложилось ощущение, что его снесло звуковой волной и впечатало в дверь исключительно по недоразумению. Что Миклош хотел разорвать его на месте, но немного не рассчитал силы. Что его сейчас убьют, а труп спрячут в одной из тех ям посреди паркета, присыпав строительным мусором. Никогда еще Марк не видел Миклоша настолько взбешенным. Никогда ранее. И сейчас не было поблизости Питера, способного принять на себя хоть часть удара, прикрыть Марка, как бы это нелепо не звучало. Конечно, сейчас не место и не время возносить благодарности Питеру Росингтону, но когда еще, ведь другого случая уже может и не представиться? Да и Элис не мешало бы поблагодарить за оказанную поддержку. Вряд ли Миклош имел ввиду кого-то другого, к чьему ценному мнению ему пришлось прислушаться. - Я же сказал, что ездил домой, - едва слышно в сравнении с тем криком, что звучал секундами ранее, произнес Марк и мысленно попросил у мамы прощения - он обещал ей, что будет счастливым. Очень жаль, но он, кажется, в очередной раз ее обманул. Его голос прозвучал в тишине оглушительно громко. Сумка выпала из ослабевших рук. Хотелось уйти отсюда, сбежать подальше, но сил совершенно не было. - Домой? - раздалось в ответ Миклошево. Его голос полон чего-то такого смутно уловимого, такого, что Марк пока не может идентифицировать, сколько бы ни старался. - Это просто охуенно, когда у тебя есть дом. Истеричный, сумасшедший хохот сбивает с толку. Марк не знает, куда ему деваться, он стоит, переминаясь с ноги на ногу, и не знает, что ему делать. Его начинает трясти, медленно, с нарастающей амплитудой, так, что он рискует откусить себе язык, если скажет хоть слово. Его колотит и зубы выбивают чечетку. - Это просто охуенно, Марк, - едва слышно шепчет Миклош, успокоившись. - А я, знаешь ли, решил, что пора сделать ремонт. В перерыве между сжиганием столетнего хлама и вытиранием соплей с подбородка Кристофера. И знаешь, что еще пришло мне в голову? - Что? - послушно интересуется Марк, окончательно запутываясь в нереальности происходящего, ведь даже если вызвать санитаров, то маловероятно, что это поможет. Они не успеют, они просто не могут успеть приехать и спасти его. Это просто... - Бессмысленно, - в унисон его мыслям произносит Миклош. Он удивительно спокоен, словно и не его истеричный смех эхом бился в пустой комнате. - Это все бессмысленно, если нужно только мне. Марк удивленно смотрит на Миклоша. Тот стоит рядом, буквально на расстоянии вдоха, но между ними словно стена. Марк не понимает, что происходит, он давно запутался и погряз с головой в паутине событий, но все равно не может остановиться. Не может перестать слушать тихий голос Миклоша. - Знаешь, это страшно. Страшно однажды вернуться домой и понять, что там тебя никто не ждет. Обнаружить пустые полки в шкафу, слой пыли на мебели, страшно понять, что ты здесь сам. Что больше никого нет. - Ты не один, - кляня сам себя, произносит Марк. Он хочет сказать совершенно другое, но вслух говорит именно это. Ему больно, но он действительно в этом уверен. - У тебя есть Элис, Питер. - Элис и Питер? О, Элис и Питер... Ты прав, без них мне было бы скучно, а жизнь моя была бы проста и безынтересна... Марк, ты правда считаешь, что мне нужны только они? - кривит губы Миклош. У него на лице появляется такое выражение, что Марк отшатывается. - Господи, Марк, не заставляй меня делать это. Я тебя очень прошу. - Я не настолько глуп, чтоб считать, что могу заставить тебя делать хоть что-то, - горько усмехается Марк, понимая, что сумасшедших в этом доме двое. - Ты всегда делаешь, что хочешь и поступаешь так, как считаешь нужным. Тебе не нужно мое одобрение для этого. Тебе вообще ничего не нужно. - Ты действительно так думаешь? - приподнимает бровь Миклош. Марка всегда завораживало вот это движение, такое легкое и естественное, словно нет ничего проще. И все становиться ясно. - Я уже не знаю, что думать, - признается Марк. Он устал, он хочет обратно в дорогу, чтоб вокруг только столбы, поля и никаких проблем. И чтоб в ушах эхом звенели бесконечные перестуки вагонов по рельсам. - Я не хочу думать, не хочу решать. Я сам не знаю, чего хочу. Я очень устал жить так, как нужно другим, так нужно тебе. А по-другому не умею. Разучился. - Значит, нужно учиться заново, Марк. И научить меня. Сам я вряд ли сумею измениться. - Прости, боюсь, я ничему не могу тебя научить, - вздыхает Марк, протягивая руку и едва ощутимо касаясь щеки Миклоша. - Нельзя научить того, кто этого не желает. - Значит, будем учиться вместе, - едва слышно шепчет Миклош, притягивая Марка ближе, обнимая, шумно вдыхая его запах. Тот не сопротивляется, он ошарашен и подавлен. Сбит с толку. Ему кажется, что он все еще спит. - Прости. Еще одно “прости” в копилку Марка. Когда-то ему казалось, что в лексиконе Миклоша нет такого понятия, как извинения. Что он в принципе не понимает, как можно за что-то извиняться. Да Марк, если честно, до сих пор не понимает, за что тот просит прощения. - За что? - За то, что все же не могу без тебя. За то, что без тебя здесь пусто. За то, что слишком долго не мог себе в этом признаться. Извини меня, Марк. - Отец просил передать, что оторвет тебе яйца, если причинишь мне боль, - уткнувшись носом в плечо Миклоша, вдруг вспоминает Марк. Тот прижимает его крепче, стискивая ребра так, что Марку кажется, будто он слышит их хруст. И то, как Миклош улыбается, он тоже слышит. - Я учту, хотя уверен, что они мне пригодятся для чего-то более стоящего, чтоб вот так просто их лишиться. Если хочешь, могу продемонстрировать. - Не знаю, не знаю. Ты видел, что там приключилось в соседней комнате? - Я же говорил, что мне в голову пришла гениальная мысль. Этому дому давно требовалась смена обстановки, а у меня все не находилось на это времени. - Да-да, я помню что-то о ремонте, но не уверен, что понял тебя правильно. - Придется поверить мне на слово, Марк. Ты мне веришь? - Думаю, я могу еще раз рискнуть. - Рискни, Марк, рискни. И… я соскучился, Марк. Без тебя в нашем доме пусто.

***

Каждому – свой ад. Каждому – свой. Персональный. Идеально подобранный кошмар, из которого не сбежать. Но если станет одиноко, всегда можно постучаться к соседу. Слишком тонкие стены, слишком тонкие двери. Каждому – свой ад. Свой меловой контур, в который ляжешь, когда придет время. Все мы ждем своего часа и верим, что он не наступит никогда. Что мы будет жить вечно. Марк не уверен, что это спокойствие навсегда, он уже давно ни в чем не уверен. В его жизни слишком много переменных, чтоб гарантировать какой-то хоть относительно стабильный результат, но лишь одно в его жизни постоянно. Его вера в то, что все не напрасно. Что тишина, порой заполняющая нас изнутри, все же не бесконечна, что однажды она разобьется на сотни осколков, явив миру новую реальность, наполненную звуками жизни.