Письма

До деловой встречи с премьер-министром оставался ровно час. Не меньше и не больше - просто не требовалось. Пятнадцать минут - утренний чай, десять - отдать распоряжения горничной, полчаса - на дорогу и ещё пять минут, чтобы убедиться в безукоризненности внешнего вида. Встреча начиналась минута в минуту и длилась строго регламентированное количество времени. Такова была английская натура. Опоздать на пятнадцать минут вежливо? Фальшь! Несуразица, придуманная соседом по ту сторону Ла-Манша. Для француза опоздание не грех - благодетель. Но не для англичанина. Артур всегда приходил безукоризненно вовремя. И эта строгость распространялась не только на вопросы пунктуальности. Одежда не яркая, не пестрящая мелкими деталями, не нагромождённая богемными излишествами - незамысловатый костюм неброского тёмного оттенка, но из какой дорогой ткани! Кёркленду не нужно было рядиться в кружево и увешивать себя драгоценными камнями, чтобы окружающие чётко осознавали, с кем имеют честь говорить. Внешний облик идеального человека поддерживался мастерски. Но, как и у всякого, у этого джентльмена были свои слабости. Встреча с главой правительства окончилась ровно в полдень. Теперь можно было вздохнуть чуть свободнее - объём работы на сегодня выполнен, пришло время заслуженного отдыха. Какой-нибудь замученный чиновник расстегнул бы верхнюю пуговицу рубашки и расслабил бы галстук, но мистеру Кёркленду это не требовалось - он прекрасно ощущал себя, будучи застёгнутым на все пуговицы и двигаясь по графику. Посему он неспешно, но и не лениво направлялся в свою обитель. С самого утра день не предвещал никаких сюрпризов - ни положительных, ни отрицательных. Всё то же облачное лондонское небо над головой и серая мостовая под подошвами туфель. Войдя в дом, Артур повесил лёгкое осеннее пальто на один из крючков вешалки, расшнуровал начищенную до блеска обувь и прошёл дальше. Мимолётно поздоровавшись с братьями, Кёркленд скрылся за дубовой дверью. На тумбочке у письменного стола лежал белоснежный конверт. И это был не просто какой-то обыкновенный конверт - на лицевой стороне почти ровно, самую малость небрежно были наклеены французские марки. Артур улыбнулся и мельком глянул на календарь - уже третье в этом месяце неофициальное послание с того берега. Распечатав конверт маленьким ножичком, английский джентльмен погрузился в чтение. *** Воскресное утро выдалось необычайно тёплым. Из-за туч то и дело выглядывало редкое в этих краях солнце. Но Артуру было не до прогулок: в прошлом письме Франциск упомянул, как наслаждался эклерами, испечёнными сестрой. Француз никогда не ел в английском доме. Но Артур, хоть и ворчал по этому поводу, всё равно старался. Его пища была вполне съедобна, но гурману этого было катастрофически мало. Именно поэтому столь чудесное на редкость утро хозяин дома проводил у плиты, совершенствуя навык. И проклятые сконы просто обязаны были получиться лучше, чем в прошлый раз. В кухню вошёл Скотт. Рыжеволосый старший брат, очевидно, изъявил желание выпить стакан воды. - Тебе письмо, - Скотт протянул младшему брату белый конверт с французскими марками и, сделав пару глотков живительной влаги, удалился. Несмотря на то, что руки были липкими от теста, Кёркленд, тепло улыбаясь, распечатал конверт. *** За окном унылый сентябрь вот уже четыре дня, как сменил ещё более унылый октябрь. Артур меланхолично наблюдал, как капли на стекле соединяются и бегут дорожками, исчезая у самого карниза. Дожди шли уже несколько дней без перерыва, и это нервировало Кёркленда. Распечатанное письмо лежало на прикроватной тумбе. Франциск в этот раз делился своими мыслями об алых розах, которыми ему довелось любоваться. Цветы в вазе никогда не казались Кёркленду чем-то особо выдающимся - то ли дело вырастить их самостоятельно! Но прохладный и дождливый октябрь имел свои планы по затоплению ни в чём не провинившихся клумб. И это нервировало, но лишь самую малость - уже пятое письмо за три недели. Определенно намечался прогресс! *** Раньше в письмах не было надобности - Франциск Бонфуа сам частенько приезжал в Англию, пересекая Ла-Манш. Тогда, как правило, в стране туманов становилось солнечно. Молодые люди часто ругались и спорили. Кёркленд хмурил свои густые брови, а Франциск красиво вздёргивал и изгибал свои тонкие. Но это вечное противостояние не означало вражду - напротив, выражало сильную взаимную симпатию. Поцелуи, ласки, часы, полные страсти - своеобразная, но всё-таки идиллия. Всё закончилось одной душной августовской ночью. Когда в приоткрытое окно заглянули золотые лучи, несмотря на явно не дневное время. Словно солнце ошиблось и пришло раньше времени. А вместе с ним пришёл и возлюбленный. Он гладил англичанина по лицу, осыпал поцелуями щёки, губы, говорил ласковые слова, тихо смеялся... и просил ни за что не открывать глаза. На следующее утро после дивного сна Артуру пришло письмо. Это было впервые за этот век, когда француз писал ему. Обычно он звонил или слал сообщения на сотовый. В послании Бонфуа писал, что болен чем-то серьезным и заразным. Он просил не навещать его и не звонить, но вместо этого обязался писать письма не реже, чем раз в неделю. И Кёркленд согласился на эту маленькую игру. Послания имели несколько нетипичный вид. Сначала был лист, где Франц отвечал на вопросы любимого из прошлого письма, а на всех последующих уже описывал новости и свои мысли. Артур, признаться, беспокоился, ведь, несмотря на наполненные радостью письма Франциска, он всё никак не хотел идти на поправку. Раз он всё-таки решился позвонить, но трубку взяла милая Жюли и ответила, что брат просил не беспокоить. Состояние старшего родственника девушка описала как "довольно неплохое" и даже предположила, что вскоре он, возможно, таки-пойдёт на поправку. А переписка всё продолжалась. *** Саммиты случались не чаще, чем несколько раз в год. Но что беспокоило пунктуально появляющегося на них Артура - отсутствие Бонфуа. Никого кроме него, к слову, это не волновало. Наконец Кёркленд не выдержал и решился поговорить. - Жюли, - окликнул он девушку, - Как долго Франциск ещё собирается болеть? Он пропустил уже четвёртый саммит. Девушка в ответ лишь вздохнула и немного грустно улыбнулась. - Боюсь, брат пока ещё не в том состоянии, чтобы посещать собрания. Но, думаю, ему вскоре полегчает. На сим младшая сестренка Франциска удалилась. Ответ милой Жюли Кёркленда, надо сказать, не удовлетворил. Письма всё продолжали приходить, но Артуру этого было катастрофически мало. И плевать, что он может заразиться! В тот вечер, предварительно собрав гостинец для больного, Артур постучал в дверь роскошного дома семьи Бонфуа. На лице встретившей его Жюли было написано некоторое удивление, но она впустила гостя и напоила его кофе с французской выпечкой. По правде говоря, Артур ненавидел кофе, но отказаться значило бы обидеть милую Жюли, что противоречило правилам хорошего тона. Потому Артур пил кофе. Однако после второй чашки, когда он пожелал увидеть хозяина дома, Бонфуа-младшая не на шутку взволновалась. Она была весьма категорична в своём запрете. Но Кёркленд так скучал! То ли кофе чересчур перевозбудило его, а то ли что ещё, но кодекс джентльмена он всё-таки нарушил и, несмотря на все запреты хозяйки, поднялся на второй этаж. И тут милая Жюли встала у него на пути. Это было так странно и неправильно - она шептала: "Вам сюда нельзя!" и плакала, плакала! Загородив дверь своим хрупким телом, она на коленях умоляла Артура уйти. И Кёркленд бы ушёл, но волнение в его сердце в тот момент стало нестерпимым. Оттолкнув бьющуюся в истерике Жюли, он ворвался в комнату. Спальня мсье Бонфуа терялась в темноте позднего вечера. Англичанин прислушался... и не уловил здесь чего-то очень важного. Мерное тиканье часов, шелест листвы за открытым окном... Когда глаза привыкли к мраку, Кёркленд вошёл внутрь и осмотрелся. Полки со стоящими в ряд книгами, письменный стол, свободный от бумаг, мягкий ковёр под ногами. Постель была аккуратно застелена, а на прикроватной тумбе возвышалась стопка писем. Комната была пуста. *** Болезнь появилась где-то в середине января, но тогда Франциск даже не представлял, насколько всё плохо. Он навещал любимого, проводил с ним какое-то время и возвращался в Париж, к своей работе. Волноваться он начал, когда кашель стал кровавым. Было ясно: это не обычная простуда. Но в стране кризис, так чему можно было удивляться? Однако беспокоить Артура хотелось меньше всего, а потому Бонфуа всеми силами старался не показывать Кёркленду, что он болен. А потом, как гром посреди ясного неба, он понял: болезнь смертельна. Это не значило полное уничтожение государства, как территории. Просто страна сама разрушала себя изнутри, и на воплощение это действовало именно так. Ещё немного - понимал он - и Франция развалится. Будет новое правительство, новый курс... а его не будет. Потому что это уже не Франция. Но как же Артур? Как же его дорогой, любимый Артур? Мсье Бонфуа было страшно думать о том, что однажды Кёркленд останется один. Несмотря на показное самолюбование, Франц не был эгоистом. Он любил своего заклятого друга. Их связывали века истории, и эти узы, решил Франциск, не должна порвать даже смерть. Именно поэтому он подговорил свою младшую сестру, именно поэтому он попросил всех остальных. Артур знал, что в стране по ту сторону Ла-Манша очень сложная обстановка, знал о творящихся там беспорядках. Но он и представить себе не мог, что всё это окажется фатально. В один из дождливых июльских вечеров всё закончилось. Франциск, спокойно шедший домой пешком, под элегантным зонтом, вдруг закашлялся. Оперевшись об обшарпанную стену дома в мрачном переулке, он попытался отдышаться. Но легче не становилось. Бонфуа сполз вниз по стенке, ибо ноги отказались его держать. Переулок утонул в чёрных пятнах... или это его глаза не могли больше видеть? В голове тогда появилась какая-то невообразимая лёгкость... В тот вечер, в подворотне Франц увидел прекрасный сон. Ему снилась залитая солнечным светом комната Кёркленда. Его возлюбленный спал в своей постели. Тогда Франциск тихо приблизился к кровати и, склонившись, стал поглаживать светлую кожу англичанина, целовать щёки и губы, нашёптывать ласковые слова. А когда Артур попытался открыть глаза, француз накрыл их ладонью и попросил не размыкать век. Ведь иначе он бы растаял безликой тенью, испарился бы без следа. А так у него была ещё целая ночь. Первые утренние прохожие должны были бы удивиться или даже испугаться человека, лежащего в грязном переулке. Но они спокойно шли через него по своим неотложным делам. Переулок был пуст. Тела не осталось - Франциск просто исчез. И в тот же день, следуя уговору, Жюли, милая младшая сестричка, стала отправлять заранее написанные братом письма. Правда ей пришлось столкнуться с такой сложностью, как ответы, но умненькая Бонфуа-младшая не была бы собой, если бы не смогла справиться с такой простой задачей. Благо, подделывать почерка она умела. Всякий раз, встречая Артура, милая Жюли улыбалась, но сердце её обливалось кровью. Ей нестерпимо хотелось плакать по любимому брату. Но она лишь с улыбкой говорила, что Франциск пока ещё не в том состоянии, чтобы кого-то видеть. Жюли была умной девочкой. Она знала, что любой обман рано или поздно вскроется. Но ради самого же Артура, ради дорогого ей Франциска она продолжала улыбаться и тайно слать письма. Теперь же Кёркленд сам разрушил хрупкий хрустальный замок столь сладкой лжи. И всё, что оставалось милой Жюли, - плакать невыплаканными за это время слезами. *** Франциск выглядел немного легкомысленным, как и любой француз. Не было ни единой встречи, на которую бы он не опоздал - ровно на четверть часа. Это раздражало его любимого, но ничего поделать со своей природой он не мог. Артур был пунктуален до секунды. Таков был английский национальный характер. Это смешило француза, но заставлять себя изменять привычкам Кёркленд не желал. Однако пунктуальный джентльмен всё-таки опоздал. На год.