Breezeblocks

Когда Лавеллан впервые пробует лириум, его скручивает на глазах. Зелье острое и жгучее на вкус. У эльфа синий налет на зубах, языке, он пугливо трогает руками прожженное горло. Каллен смотрит голодно и безумно, потому что в нем уже ничего не осталось. Он молится осточертело, призывает к себе сшитое небо, но его идолы молчат. Днем он смотрит так, что все зябнут до костей, крошит землю под своими ногами и ведет силу Инквизиции – этой возросшей на останках прежней расы крохотной империи. А ночью – бьется в судорогах, скребет бездумными руками крупицы желанной отравы, какая осталась. И шепчет, кусая губы – Создатель, научи, как жить с этой бездной в груди. Научи, как противиться, научи, как увидеть что-то иное, научи. Скайхолд пахнет страхом, смятыми холодным потом простынями и болезненной надеждой. Лавеллан тонкий, почти невесомый. Светлый шелк волос красиво красит красный, кисти рук почти женские, с подъеденными нервами костяшками пальцев. И только клеймо долийца сбивает наваждение, хочется его снять, сорвать вместе с кожей, в капиллярах которой – яд. В его глазах небеса, а ладони неуверенно и неловко касаются командора, когда того сотрясает дрожь. Перед глазами – Сурана, далекая и безмятежная. Сурана, с белокурыми перышками-волосами, тонкими руками и бескровными, недосягаемыми губами. Сурана, которая просила лишь покоя, а теперь кровь ее становится все гуще, все темней, лицо продето паутиной черных вен. Каллен преклоняет перед Вестником колени, задыхается: облитый потом, с ураганом жажды внутри себя. А у Вестника артерии из лириума, прожженное горло и небеса в глазах… Лавеллан едва заметно вздрагивает, синие осколки на его языке острые, и их командор собирает с превеликой осторожностью. У Лавеллана глаза огромные и блестящие, как у испуганного животного, когда его заваливают прямо на шкуру льва. Хоть он и знал, он знал и шел на это, в его лесах никогда не водились большие кошки, он знаком лишь с повадками волков; но волк сейчас спит, закутавшись в одеяло лжи, и они спят, устав колотить зеркала с той стороны. Сейчас бодрствуют лишь двое, и некого позвать. Лавеллан закрывает глаза, скрывая от мира свой ужас, пока Каллен счищает с глотки жгучий лириум, пока он ведет мокрыми руками по худым бедрам, пока он вылизывает его восхищенно, не оставляя не обласканным ни одного местечка. Жажда его бесконечна, она заражает собой и эльфа. Тот вьется под львиным командором, трогает шершавый шрам на губах, а Каллен прихватывает зубами ребро ладони, в его глазах стынет туман безумия. Когда не остается больше лириума на губах, сознание возвращается после яркой вспышки, у Лавеллана находятся силы неловко его обнять. И, пока Каллен отчаянно воет, сжимая тонкие ребра до треска, эльф успокаивающе гладит его по голове. Все будет хорошо, говорит он. Все наладится, обещает он. Вот она, его жизнь.