Let it snow

Снежные хлопья сплошной стеной кружились над землей и, подгоняемые слабым ветром, неприятно заплетающимся в волосах, собирались в огромные сугробы, издалека напоминающие выгнувшиеся спины разъяренных гигантских кошек с ослепительно белой шерстью. С их рыхлых «холок» снег сдувало на утоптанные почти до земли тропинки между невысокими зданиями, которые выделялись на фоне окружающей белизны смазанными серыми пятнами. Их стены были почти до половины скрыты за белыми кучами уже слипшегося и больше и похожего на поломанные кирпичи фирна.* — Ньюти! Тащи вальтрап! — из чуть приоткрытых ворот конюшни выглянула голова Томаса, еще больше взъерошенная, чем раньше. На лбу парня блестели капельки пота, которые тот смахивал рукавом запачканной куртки. Его звонкий голос, приглушаемый завыванием ветра, заставил испуганно обернуться блондина, стоявшего чуть поодаль по колено в снегу и задумчиво глядевшего в однотонное серое небо. — Ты собрался прокатиться в такую погоду? Я, конечно, понимаю, что тебя себе ничуть не жаль, но мог хотя бы коня пожалеть! — Ньют начал ворчать, но из сугробов все-таки вылез и послушно похромал к амуничнику. Томас с улыбкой смотрел ему вслед, наблюдая, как блондин деловито смахивает с шапки и пуховика невесомую россыпь снега. Несмотря на повседневную позитивность, свойственную Ньюту, парень всегда становился серьезным, если дело доходило до конюшни. Он обожал лошадей и не мог потерпеть халатного к ним отношения, поэтому роль главнокомандующего в отсутствие тренера занимал только он. Хотя, Томасу он все равно прощал очень многое и предпочитал втихаря заканчивать дело, начатое, но брошенное на половине легкомысленным и неусидчивым брюнетом, потому что попросту не мог злиться и ругаться на него. Кое-как пробравшись в амуничник через заваленную снегом дверь и не забыв при этом обругать всеми известными словами Джима, отвечавшего за чистку снега, Ньют остановился на секунду, потирая ладони, буквально пылавшие после прикосновения к холодному железу. В помещении было довольно-таки тепло и сухо — за температурой и влажностью здесь следили очень внимательно, чтобы не испортить кожу многочисленных седел и уздечек. Вальтрапы, сваленные в неаккуратную кучу на одном из козлов, Ньют постарался как можно аккуратнее сложить и перед тем как выйти, захватил один для Томаса. Метель на улице только усилилась, пробудив в голове Ньюта еще больше сомнений и беспокойств за совершенно неосторожного в подобных ситуациях Томаса. В такую погоду никто из конников не то чтобы не тренировался, а даже не соизволил появиться во дворе комплекса, променяв конюшни на посиделки перед телевизором. На территории находилась лишь пара людей из персонала, искусно умеющих не попадаться на глаза. Они с Томасом тоже могли отсидеться лишний денек дома, но нет, неугомонному брюнету внезапно захотелось устроить своему скакуну забег по заснеженным полигонам, а Ньюта он, само собой, попросту не мог оставить в стороне, потому что если блондин поначалу и отнекивался, то от авантюр не отказывался никогда. — Может, не будем испытывать Мускатово терпение? Я не думаю, что он горит желанием покидать конюшню, — со вздохом протягивая вальтрап Томасу, начал Ньют. — Да ладно! Посмотри в его карие глаза и увидь в них жажду приключений! Он весь горит от нетерпения! — воодушевлял в ответ Томас, поглаживая мускулистую шею своего любимого коня. Последний раздраженно размахивал хвостом, абсолютно не разделяя рвение хозяина, и нервно переступал с ноги на ногу, щелкая копытами по деревянному полу. — Ага, я уже вижу, как он сияет от энтузиазма. Он не такой отморозок, как хозяин, и понимает, что в такую погоду нужно сидеть в тепле, а не рвать зад во всех смыслах, чтобы подхватить воспаление легких или что-то подобное, — саркастически заметил Ньют, прислонившись к чуть влажной, покрытой изморозью по краям, перегородке денника и аккуратно отпихнув от лица любопытно высунувшуюся лошадиную морду. Томас продолжил экипировать коня, пропустив слова блондина мимо ушей. Когда в голову этому парню приходило нечто экстраординарное, остановить его было невозможно. Даже крайне неприятные последствия некоторых подобных авантюр не могли чему-либо научить. Ньют порой видел в нем ребенка, с широко распахнутыми глазами глядящего на все, что его окружает и пытающегося понять и заметить каждую, даже самую невыразительную деталь. — Кстати, я не один такой отморозок, — запоздало пропыхтел Томас, затягивая подпруги, — потому что ты едешь со мной. Ньют распахнул глаза от удивления и, боязливо поежившись, повернул голову в сторону выхода, где снег заметало в помещение промозглым дыханием метели. От одной мысли, что ему придется возвращаться в амуничник за экипировкой для своей лошади, переваливаться через сугробы, забивая и без того мокрые ботинки снегом, стало зябко, словно холод просочился сюда, в центральную часть хорошо подогреваемой конюшни, и алчно потянул к парням корявые ручки. — Ты серьезно? Томас, ну ты и, конечно, балда осиновая. На какой хрен я тебе сдался? — попытался запротестовать Ньют, заведомо понимая, что все его слова не воспримутся никак, не дойдя до адресата, смешаются с воздухом и растворятся в нем, словно снег, попавший в кипяток. Томас заговорщически ухмыльнулся и хлопнул ладонью по седлу на спине Муската. Ньют уже догадался, что ничего хорошего во взъерошенной голове брюнета не творится, и, издав усталый полустон-полувздох, всем своим видом постарался показать недовольство, пусть оно и было на самом деле мнимым и наигранным. Блондин начал думать, что зря строит из себя правильного заботливого парнишку, ведь он все равно поедет с Томасом, и дело будет даже не в брюнете, а в нем самом. Несмотря на то, что Томас вряд ли собирался уезжать далеко и надолго — капля здравого смысла в нем все же осталась, пусть и начинающая действовать в самый последний момент, — Ньют все равно волновался за него. Волновался искренне и даже иной раз понапрасну. Сам Томас беспокоился за себя редко, и выполнять эту нелегкую работу кому-то надо было, а лучше, чем Ньют, по уши влюбленный в своего кареглазого друга, на эту должность не подходил никто. Следующие полчаса прошли, а, точнее, пронеслись со скоростью галопирующего скакуна, в подготовках к предстоящей прогулке. Ньют постоянно носился от конюшни до амуничника, то и дело забывая все необходимое, постоянно злился и пинал ногами случайно оставленные в проходах ведра. Но когда он чуть было не вмазал кулаком одной особо противной вороной кобыле, Томас решил, что пора бы ему проявить немного сознательности и помочь другу в приготовлениях. Ньют поначалу отпирался, пытаясь сохранить свое эго а-я-сделаю-все-сам, но после поддался уговорам и с охотой принял помощь от брюнета. Ньют украдкой любовался Томасом, заботливо взнуздывающим его любимицу Агату, невысокую рыжую кобылу с умопомрачительно глубокими глазами неведомого коричневого оттенка. Лошадь внимательно наблюдала за движениями Томаса из-под полуопущенных век и томно вздыхала, словно барышня века этак девятнадцатого. Она чувствовала, что Ньют доверял Томасу и поэтому доверяла ему сама, чувствовала их привязанность и служила поэтому неким мостиком парней друг к другу. Одна девушка даже называла Агату «рыжим шиппером», потому что прекрасно замечала, как кобыла млеет вблизи обоих. — Не затягивай так сильно! Дай я сам, — спохватился Ньют, когда Томас приступил к подпругам и затянул их, кажется, несколько туже, чем следовало, потому что Агата недовольно фыркнула и мотнула головой, как только ремни сошлись на ее животе. — Еще бы ты мне лошадь не придушил. Томас молча отстранился, приглаживая влажной от пота ладонью непослушные волосы. Ньют искоса смерил его удивленным взглядом, потому что молчание для Томаса — вещь недосягаемая, обычно брюнета очень трудно заставить умолкнуть, хоть скотчем рот заклеивай, хотя Ньют не раз ловил себя на мысли, что предпочел бы этому поцелуи. — Может, все-таки останемся здесь, Томми? — предпринял последнюю попытку блондин, заново перетягивая подпруги. Его руки предательски дрожали от холода, в рукава и ботинки забился снег, неприятно пощипывал порозовевшую кожу и, тая, постепенно растекался под толстым слоем одежды. На другом конце конюшни громко и недовольно заржала одна из лошадей, не дав Ньюту закончить реплику, и Томас подскочил на месте, чуть не ударив по носу Агату, которая, скучая, уже потянулась за сеном к кормушке ближайшего денника. — Пойду проверю, что там, — сказал все еще напуганный Томас и рванул в другой конец коридора. Что ни говори, но бегает он гораздо быстрее и проворнее Ньюта, которому крайне не повезло после падения с лошади — теперь он не то что нормально бегать, даже ходить без характерной неуклюжей хромоты не может. Томас вернулся через пару минут, непонимающе пожал плечами и опустился на колени рядом с Ньютом, наблюдая за плавными и аккуратными движениями друга. У блондина по-прежнему дрожали пальцы, теперь не только от холода, но еще и от непривычно приятной близости Томаса, чье шумное дыхание щекотало шею и щеки, заставляя их краснеть еще сильнее. Брюнет то и дело подгонял копошащегося Ньюта, подкалывал, подшучивал, тыкал в плечо или начинал заливисто смеяться над очередным ляпом. Томас совсем не хотел обижать друга, всего лишь разрядить ситуацию, да и он прекрасно знал, что Ньют не привык обижаться на подобные пустяки, потому что и сам любит порой подшутить над Томасом, это уже нечто обыденное, незыблемое. — А теперь объясни мне, какого черта ты отпирался? — спросил Томас, когда они с Ньютом выехали из конюшни и, направив лошадей по прочищенной тропинке, на которую уже яростно набросились безостановочно сыплющиеся с небес белые мухи, двинулись в сторону полигона. — Не знаю, — Ньют пожал плечами, заодно стряхивая с них снег, — для приличия, наверное. Парни вслушивались в хруст снега под копытами лошадей, гривы которых спутывались ветром и покрывались инеем на концах. Томас то и дело зажимал пальцами концы грубого конского волоса и выжидал, пока тонкая корочка снега растопится от его прикосновений. Мускату это совершенно не нравилось, он то и дело встряхивал головой, пытаясь отпихнуть назойливые пальцы хозяина и неодобрительно фыркал. — Может, ну его, этот полигон, поедем за территорию? — предложил Томас, выдержав нелегкую паузу. Он наконец-то отвлекся от гривы коня и поднял глаза на Ньюта, не то спрашивая разрешения и выжидая ответа на вопрос, не то требуя от него каких-либо действий. Блондин сощурил глаза, защищая уже инстинктивно закрывающиеся веки от колких касаний снежинок и коротко кивнул, как бы принимая предложение друга. Казалось, его губы, и без того спрятанные в ткани шарфа, склеились, и теперь Ньют попросту не мог разговаривать, старательно пытаясь согреть окаменевшую кожу дыханием. Томас натянул поводья, останавливая коня, у ворот и размышлял о чем-то, то и дело одергивая Муската, уже вошедшего во вкус и готового двигаться дальше. В его голове роилась добрая дюжина разных мыслей, отдельные оттенки которых в беспорядке метались где-то в мозгу, неприятно зудя при столкновении друг с другом. Брюнет упорно пытался рассортировать полные противоречий предположения и взглянул на Ньюта, ища в нем спасительный ориентир. Он всегда так делал, когда путался в чем-то — молча вглядывался в до боли знакомое, изученное вдоль и поперек лицо друга, и до него, как ни странно, снисходило нечто вроде озарения. Ньют по-прежнему ничего не говорил, едва заметно подрагивая, и в его глазах, которые были единственной частью лица, не скрытой за шарфом, ясно читался вопрос «И какого черта мы тут стоим?». — Двинемся в лес, благо, туда ехать не далеко, и метель явно не такая сильная, — Томас кивнул головой в сторону остроконечных еловых треугольников по правую сторону ограждения. Их темные стволы, густо переплетенные в хаотичном порядке, еще не скрывались за густой пеленой набирающей силу вьюги, даже дорожка между ними, протоптанная охотниками, почти не была заметена. Дар речи вернулся к Ньюту только в лесу, когда шумная магистраль осталась в паре километров позади, а снежный пух перестал забиваться под шарф и за шиворот. Блондин вытянул шею, подставляя морозу нос и побледневшие губы, все еще с непривычки ежился и хмурил брови, взволнованно оглядываясь по сторонам. — Почему именно лес, Томми? — голос Ньюта казался непривычно громким, он словно нарастал огромным снежным комом, ударялся о стволы тянущихся в сероватую массу неба сосен и заполнял собой слух сосредоточенного Томаса, забивался в уши, создавая некое препятствие другим редким звукам. — Не только люди устают от городского шума, знаешь ли, — брюнет приподнялся в седле, заглядывая вперед и что-то внимательно изучая среди деревьев. Ньют последовал примеру друга, но не увидел ничего, кроме режущей глаза белизны и многочисленных сосен и елей, изредка скрываемых за тонкими стволами голых кустарников. — Кажется, мы почти на месте. Местом, к которому Томас вел Ньюта все это время, оказалась ложбина, испещренная сотнями разнородных следов, образующих причудливый лабиринт рисунков. Пологий склон ложбины выходил к небольшому озеру, гладь которого покрылась толстой коркой льда из-за морозов. Кое-где все же проглядывали почти затянувшиеся заново лунки, выбитые животными или рыбаками. Обветшалые старые ивы кое-где касались снега своими длинными голыми ветвями, больше напоминающими высохшие лианы. Ньют невольно ахнул, чувствуя на себе самодовольный взгляд Томаса. — Я нашел ее еще летом, когда я заблудился, помнишь? — прервал воцарившееся молчание Томас и ловко спрыгнул с Муската в глубокий снег, не выпуская поводья из рук. — Тогда ты нашел меня одним из первых, я думал, что ты прикончишь меня на месте. Хотя, я всего лишь хотел найти землянику. Брюнет тихо рассмеялся, ероша волосы, и посмотрел куда-то вперед, не убирая с лица привычную для него полуулыбку. Ньют еще некоторое время рассматривал землю со спины Агаты, оценивая глубину снега под ногами, но потом все же решился спрыгнуть и утонул в сугробах по колени. По ложбине громким эхом прокатились придуманные самим Ньютом изощренные ругательства, вызвавшие у Томаса приступ смеха и желание кинуть в чертыхающегося друга пару снежков, чтобы тот не нарушал приятную тишину леса. — Пойдем, придурок, в ложбине снег не такой глубокий, — Томас протянул Ньюту руку и, по-прежнему крепко держа в другой руке поводья, повел к пологому спуску в ложбину. Лошади, у которых окружающая обстановка не вызывала никакого доверия, о чем-то переговаривались друг с другом, испуганно поджимали уши, но тем не менее покорно плелись за парнями. Вместо того, чтобы помочь Ньюту спуститься, Томас, поддавшись сиюминутному соблазну, спихнул его со склона, а сам, заливаясь звонким смехом, предусмотрительно сполз только через некоторое время, терпеливо выждав, пока Ньют не исчерпает свой запас матных изречений. Ярко-зеленый пуховик, по которому брюнет отыскал друга в снегу, виднелся среди наспех наметенных руками сугробов, а о том, что блондин все-таки выжил после многочисленных переворотов, можно было судить по сбитому шумному дыханию и тихому недовольному бормотанию, раздававшемуся откуда-то из-за снежных куч. — Ньюти, ты что, обиделся? Но я же совсем не… — попытался разрядить обстановку Томас, но тут же схлопотал снежком по плечу. — Ты! Ньют резко поднялся на ноги и, выглянув из-за своей импровизированной крепости, бросил еще один снежок в растерявшегося Томаса. — Из-за тебя у меня снег везде, где можно, — блондин выждал короткую паузу, — и там где не можно тоже. Так вот, если ты только приблизишься ко мне, получишь в морду одним из этих малышей, — он поднял над головой белый ком внушительных размеров, получить по голове которым у Томаса желания не совсем было. Брюнет отошел в сторону, стараясь сдерживать смех, и уселся у склона на заранее расчищенную кочку, внимательно наблюдая за лошадьми и пуховиком Ньюта, изредка мелькающим на снегу. Белизна вокруг неприятно слепила глаза, а воцарившаяся тишина, нарушаемая лишь далекими звуками трассы, заставляла испуганно озираться по сторонам в надежде, что к озеру не выберется какая-нибудь местная голодная тварь. Ньют просидел в засаде еще минут десять, изредка выстреливая из-за сугробов снежками, чтобы показать, что он все еще здесь присутствует, но вскоре все-таки вышел и присел рядом с Томасом, не то, потому что замерз, не то, потому что ему надоело дуться. Лицо у него побледнело до неузнаваемости, а щеки, наоборот, налились алым цветом, что смотрелось очень контрастно на его лице. — Высох или отморозил себе что-нибудь? — съехидничал брюнет, шутливо толкнув друга в плечо. Ньют вскинул брови и смерил Томаса сердитым взглядом, пытаясь показать, что все еще обижен и требует извинений. Не зная, куда себя деть под прожигающим взором внезапно почерневших глаз блондина, Томас вынул из кармана несколько конфет, которые успел взять утром из дома и высыпал их прямо Ньюту на колени. — Надеюсь, прощен? Ньют зашуршал фантиками, медленно пробуя на вкус каждую конфету, словно это были последние сладости, которые он сможет вообще съесть в жизни. На Томаса он поглядывал лишь изредка, с толикой некой благодарности во взгляде — от поедания сладкого по телу разливалось приятное тепло, обдававшее жаром замерзшие конечности и более-менее разгонявшее застывшую в венах кровь. Блондин благодарно кивнул и отдал несколько оставшихся конфет Томасу. — Пожалуй, прощен, — с улыбкой согласился Ньют. Губы его по-прежнему дрожали, уже приобретали характерный синий оттенок и кое-где даже трескались. Блондин то и дело кусал их, сдирая чувствительную кожу зубами и слизывая языком выступавшую кровь. Томас молча наблюдал за ним, изучая в подробностях лицо, даже самые малейшие изъяны которого он знал, наверное, уже наизусть. В Ньюте было что-то особенное, на удивление сильно притягательное, что-то, что привлекало и привлекает Томаса уже довольно долгое время. И пусть они держатся друг от друга на неизвестно кем установленном расстоянии, Томасу каждый раз кажется, что он находится гораздо ближе к Ньюту, чем он сам или кто-либо извне может увидеть или представить. Блондин, чувствуя пристальный взгляд на своем лице, повернулся к Томасу, совершенно не собирающемуся опускать глаза, как он делал это раньше. Ньют в очередной раз, уже по выработанной за прошедшие пять минут привычке, укусил нижнюю губу, заметно более нервно дрожа. — Ньют? — подал голос Томас, закидывая в рот одну конфету и мгновенно проглатывая ее. — Может быть, я прозвучу сейчас несколько странно или совершенно безрассудно, но, черт возьми, я хочу поцеловать тебя. Ньют, совершенно не ожидавший такого поворота событий, выронил скомканные фантики и смущенно опустил взгляд, словно остерегаясь снова взглянуть на Томаса. — Я так и знал, — пробормотал он, сдерживая улыбку. — Что именно? — Что ты давно залипаешь на меня, — Томаса, видимо, его ответ несколько не устроил, брюнет недовольно поджал губы и положил в рот еще одну конфету, выкинув фантик прямо на снег. Ветер тут же подхватил новую игрушку и понес ее куда-то на другую сторону ложбины, шорохом перепугав и без того напряженных лошадей. — Но тебе повезло, — продолжил Ньют, возвращая к себе внимание Томаса, — потому что я был бы не против. Брюнет не знал, как отреагировать на эту реплику, поэтому инстинктивно подался вперед, несколько неуклюже и дрожа, и, приблизившись к Ньюту настолько близко, чтобы чувствовать на лице его сбитое дыхание, растворяющееся в воздухе клубами пара, замер на мгновение, прежде чем осторожно накрыть его губы своими. Он чувствовал нарастающее напряжение и был готов отпрянуть в любой момент, потому что боялся что-то сделать не так, оказаться не до конца понятым или не понятым вообще, но единственное, что ему оставалось — это следить за реакцией друга (а, может, уже и не друга вовсе?). Ньют, поначалу совершенно растерявшийся, раскрасневшийся еще больше, ответил на поцелуй, привыкая к приятному запаху конфет, исходящим от Томаса и особенно от его губ, непривычно мягких и холодных, обжигающих как лед, из-за снежинок, в последнюю секунду на них опустившихся. Через мгновение Агата оказалась возле парней и с довольным фырканьем толкнула Ньюта в спину, стараясь сделать это как можно аккуратнее, но силу все равно не рассчитала — ее хозяин больно стукнулся зубами с Томасом и тут же отпрянул, заливаясь смехом. — Вот и гадай, то ли ей приносит удовольствие наблюдать за нами, то ли она просто-напросто стебется, — делая обиженный вид, Томас показал кобыле язык и оттолкнул ее морду, любопытно потянувшуюся к лежащим у него на ладони конфетам. Метель, постепенно копившая силы, чтобы обрушить его на лес, наконец-то приступила к долгожданному штурму. Миллионы белых точек разом посыпались с неба, не оставляя живого места даже там, где землю защищали густо переплетенные ветви низкорослых елей. Ньют запрокинул голову, сдувая с носа липнущие пушистые комочки и стараясь избавиться от противного смущения, заполнившего в эту минуту все его естество. Томас явно чувствовал себя не лучше и поэтому боролся со снежинками еще яростнее, чем блондин. — Знаешь, — заметил брюнет, стаскивая с себя куртку и накрывая ею голову, — а мне даже понравилось. — Ты целовался с самим мной! И ты еще сомневался, что тебе могло не понравиться? — саркастично усмехнулся Ньют, улыбаясь еще шире. — Я думаю, пора сваливать отсюда, иначе мы превратимся в два огромных сугроба, еще и не хватало, чтобы те подозрительные мужики из персонала разболтали тренеру, что мы потащили лошадей в лес. Нас явно по головке не поглядят. Томас не мог не согласиться, потому что от снега его не спасала даже куртка, а свитер, который остался на нем, не грел совершенно. — Больше никогда не поеду в метель верхом, — ворчал он, взбираясь на Муската и вытряхивая из ботинок набившийся снег. — Если каждая поездка будет заканчиваться именно так, то хрен с ним, со снегом. Пусть идет, — усмехнулся Ньют и присвистнул, подгоняя порядком застоявшуюся на месте Агату. Томас так и не понял, за что можно принять эту реплику: за комплимент или же неуклюжую попытку заигрывать с ним, и поэтому простоял в смятении некоторое время, пока новая порция снежинок не прилипла к лицу, заставив его пустить коня галопом вслед почти растворившемуся в снеговой завесе Ньюту.