Научусь не дышать

- Удачи! – ободряющий блеск в серо-зеленых глазах и дерзкая улыбка – одни из тех вещей, что не выдрать из памяти, как ни старайся, − только заставишь кровь, смешанную со смердящей гнилью, выступить на сердце. А гулкому рёву трибун не перекричать, не перекрыть одно всего лишь на всего слово, в напутствие товарищу сорвавшееся с губ пламенного мальчишки. И от этого боль в груди, за той границей, что отделяет страдания души от стенаний тела, словно обретает форму… должно быть, скользя по венам и жилам, она разнесла по телу морозное дыхание льда. Иначе как объяснить мертвой твердью застывшие руки, пальцы которых сомкнулись на глупо-разноцветных кисточках не по-летнему теплого шарфа? «Удачи». Эхом разносятся быстрые звуки, немного резкие и отдающие насмешкой – почти призрачной, едва ощутимой, хотя и её хватает, чтобы ладонь судорожно метнулась к предплечью. Туда, где кожу раньше грело тепло драконьей чешуи, в солнечных лучах переливающейся ярким коралловым цветом – особенно вызывающим на фоне его сородичей, чьи кожистые крылья разрывали небо подобно гигантским алым парусам. Но в действительности в звонком голосе нет ни бывшего поначалу оскорбительным недоверия, ни иронии, едва заметной на фоне беспокойной искры во взгляде. В реальности – детская тонкая фигура, утонувшая в золоте аренного песка, и обращенный на неё горделивый, пусть и слегка взволнованный, взор огненного дракона. Настоящее обрушивается шумом жаждущей зрелища толпы, жаром солнечных лучей, лишь из-за капюшона не достигающих лица и жгучим, яростным желанием уничтожить того, кто украл его внимание, всю полноту его заботы и право быть в его воспоминаниях – право на то, чтобы просто находиться рядом. Ты смотришь вниз, на девочку с волосами цвета ночного неба, и губы поневоле начинают двигаться, складывая буквы в слова, а слова – в заклятье… И ты, снова угодив в сети, опутавшие бездну, даже не заметишь, как ожившие руки придут в движение; неторопливо, со знанием начертят в раскаленном воздухе пару рун; а легкие привычно исторгнут короткий завершающий выдох. Тьма проглотит небесную деву, а смерть за твоей спиной, утолив на мгновение голод, скривит трухлявый рот в её неловкой девичьей улыбке. Но ради чего всё это? Ради новой ненависти, порочного круга очередного греха? «А разве ты не стал бы мстить за друга, Зер?». Ты отводишь глаза от маленькой волшебницы в белом и прячешь ладони в темноте рукавов – а вдруг сорвешься? Всегда и во всем, что оказывалось связано с Нацу, так несложно было потерять контроль. Легко: заслышав над домом хлопанье крыльев, оставить кипящий котел без присмотра; разорить страну, не забыв вида пары отрубленных рогатых голов; заплакать от счастья – при одном только знании о возможной реинкарнации бесценного друга… И гораздо трудней жить, с единственной мыслью о том, что он вновь умер и на этот раз – из-за тебя. В разы тяжелей отчаянно верить, но просыпаться каждый день и, сколько не прислушивайся к себе, не чувствовать полыхающего костра его жизни. И совсем невыносимо – из последних крох терпения держаться на расстоянии, не решаясь перечеркнуть дорожку меж трибунами полами колыхающегося плаща. Но как бы ни сжималось сердце в стальных тисках этого бремени, ты не посмеешь сделать шаг. Слишком велика вероятность сгореть, неосторожно приблизившись к солнцу. А бой-то уже начался, и, скрытый за пеленой подхваченного ветром песка, он захватил не одну пару встревоженных глаз, в том числе и те, что некогда пристально следили за каждым твоим движением, вызывая во всем теле невольную дрожь. Ты мог с сомнительной гордостью подумать тогда, что вряд ли кто-то, кроме тебя, может вызвать у беззаботного дракона столь явный и продолжительный интерес. И мысли сродни этой чудились невесомым лоскутным одеялом, от которого, если сосредоточиться, должно было повеять ласковым дыханием лета, редкого гостя подножия твоей горы. Потому что, как ни хотелось бы тебе признавать, ты жил в окружении несбывшихся надежд, и растворялся в серых стенах, окутанных туманом одиночества. Детские мечты неизбежно исчезали в облаке пыли, смахиваемой с бесчисленных, потрескавшихся от времени кожаных переплетов. И кожа не всегда была бычьей, а пыль зачастую оказывалась прахом истлевших плоти и костей. Ноги ступали по жухлой, мертвой траве и однажды мир просто сузился до рун на берестяных страницах. Пока в пещере неподалеку не завелся дракон, стеревший все его границы. Волшебница с удивительно алыми волосами и глазами, в чьих уголках прячутся морщинки многолетних страданий; девушка, сумевшая в своей улыбке поймать и оставить навеки солнце; и маг, во взгляде которого точит клинок готовность. На лицах их – уверенность. Она не колеблется, даже когда на раскаленный песок падают пряди синих волос. И ты тоже не колебался, отвечая поцелуем на жаркий поцелуй огненного дракона, так твердо и решительно раздвинувшего горизонт твоего мира, сплошь состоящего из чада горящих свечей над древним фолиантом. Без раздумий и сомнений ты доверял ему своё загнивающее от пустоты сердце, позволял разрывать себя, обнажая каждую, сочащуюся мраком часть… − и он, вонзая острые клыки в подставленное горло, познавал всего тебя. А тебе впервые было дано испробовать на вкус истинное счастье. Ведь в рыже-золотом пламени бесстрашно и стойко звучало такое необходимое: «Не бойся, не бойся, не бойся… Я рядом». И ты, находясь поблизости, никогда более не волновал его своим страхом. Не давал повода для того, чтобы светлые брови сходились над переносицей в беспокойстве – как делает он это сейчас, не отрывая взгляда от израненной девочки в белом. Одной усмешкой, легким прикосновением, беззаботным сном – разглаживал морщинки в уголках горячих губ, прогонял все тени с бледного угловатого лица. А в ответ он мог шутливо укусить за руку, прокусив тонкую кожу на запястье, но гораздо чаще ты мягко улыбался в мощном захвате властных рук и норовил под разными предлогами остаться в них подольше. Причем в девяти случаях из десяти победа доставалась именно тебе. И даже если продолжалось это счастье совсем недолго, сейчас отнюдь не легко отступать шаг за шагом от заветной трибуны, спасая и без того почти спаленную болью душу. Отступать, шепча и не надеясь, что он услышит, заветное: «Не бойся, не бойся, не бойся… Я рядом». А та, что по чьей-то глупой шутке назвалась Убийцей Небесных Богов, уже захлебывается собственной кровью – в её легких пробил дыру ледяной кинжал, по форме напоминающий шипы розовых кустов. И никуда ей теперь не деться: чтобы ткани начали регенерировать, надо сначала постараться вытащить его оттуда. Ты примерно представляешь, что она чувствует, эта самоуверенная девчушка с полубезумной искрой, мечущейся за пронзительной голубизной глаз. Вдох становится мучительной пыткой, а по телу растекается нестерпимый холод, − холод смертоносный, холод вышедшей на охоту смерти. И тебе даже жаль, что приходится поступать столь жестоко, но тебе жизненно важно, чтобы маленькая подруга Нацу одержала победу. Ведь никак иначе не унять боль в груди. Боль от невозможности встать позади и, не глядя на розоволосый затылок, подбодрить одним присутствием. - Шелия все-таки пала! Победа за Венди Марвелл из «Хвоста Феи А»! Не оглядывайся. Иди прочь, быстрее, пока соблазн обернуться и увидеть родное радостное лицо еще не набрал силу. Игнорируй ступени, натяни капюшон настолько глубоко, насколько вообще возможно – пусть глаза не стремятся вбок, и беги во тьму узких улиц, где не будет слышно торжествующего звонкого клича, не хуже набата бьющего по ушам. И пока крыша с полуосыпавшейся черепицей не заменит синего неба над головой, не останавливайся. Если не хочешь снова сойти с ума. Странно-удивительно-больно. Продавленное кресло с чудной фиалковой обивкой, керамическая чашка, доверху наполненная вчерашним кофе, и ворох книг на полу, всех без исключения датированных пятым-восьмым веком. Словно в первый раз ты сел на трехногий табурет у окна, одернул плотные занавески в цветочек и узрел вокруг печать одиночества. Эту печать ты наблюдаешь из года в год вот уже четыре столетия, но только сегодня она больше всего напоминает ту, самую первую. С оттиском из горных суровых зим и бормочущего на кухне котла – печать, что треснула с чуть ли не одного удара… ...так же, как и дверь твоего дома сейчас, разлетевшись на куски, впуская внутрь твоего мира рыжее пламя огненного дракона. Круглый аккуратный столик отлетает в сторону, а через миг ты спиной врезаешься в стену, и в гостиной на стопку монографий падает привлекший тебя яркостью красок натюрморт. Но ты не знаешь, отчего очередной вдох дается с трудом: от силы удара или от неистового блеска серо-зеленых глаз, распахнутых широко и глядящих напряженно – будто их обладатель не может решить, что делать дальше. Лишь в одном ты уверен: лихорадочный стук под ребрами не утихнет, даже если Нацу уйдет, не сказав ни слова. Потому что он пришел, заметил-услышал тогда, на трибунах, выследил и ворвался в своей неповторимой манере, заставив твоим мысли смешаться в хаосе. Потому что ты важен ему. - Ты ничуть не изменился, - улыбаешься краешком рта. Он досадливо хмурит брови: - Мы были на острове эти семь лет. Нас спасла основательница. - В газетах много писали о вашем возвращении, и хотя я говорил не об этом, я рад, что ты в порядке, - киваешь, веря на слово. - Ты был на Играх, - говорит Нацу невпопад. – Я почуял твой запах, - добавляет он, подозрительно прищурившись. - Я очень хотел увидеть тебя, - раньше он распознавал ложь за милю, да и нет смысла врать – пусть не верит, главное, чтобы не уходил. На секунду, но был рядом. - Но я тебя не знаю, - а на лице у него непонимание и злость. - Ты просто не помнишь. Четыреста лет прошло, - и голос вполне закономерно затихает, силясь скрыть охватившую тебя печаль. - Я тебя не знаю! – упрям, как и прежде. – Объяснись! Он действительно пожелал знать, с удовлетворением думаешь ты. Значит, нет причин сдерживаться, тем более, что по коже уже пробежала будоражащая сладкая дрожь. Отсвет горящей свечи запрыгивает на бледное лицо напротив и ты, судорожно вдохнув, ловишь его разом пересохшими губами, подступаешься ближе, запуская ладонь под чешуйчатый шарф. И после всего, что случилось на острове, ты не изумляешься тому, как стремительно начинают краснеть уши застывшего в неожиданности дракона. - Всё это время я надеялся, - шепчешь неслышно, - винил себя, ненавидел.. и надеялся, что тебе посчастливилось выжить. Нацу… я так долго ждал твоего возвращения. В ответ – тишина, нарушаемая лишь стуком мелких капель об оконное стекло. В дверь украдкой просачивается дыхание дождя в паре с приглушенным ароматом загубленных фиалок. Но единственный запах, что важен тебе, − это окруживший Нацу запах скошенного сена и полевых цветов. Нетрудно вспомнить, как любил когда-то дракон ночевать под открытым небом, и как нравилось вам обоим лежать в густой высокой траве, наблюдая за звездами. И от этих воспоминаний и пряного запаха мяты ты улыбнешься вовсе не горько. Умиротворенно. А на не высказанный вопрос, читающийся в расширенных черных зрачках, ответишь: - Я – Зер. И он останется на ночь, и в лунном свете вы будете говорить и говорить − до охрипшего горла, до растопленного воска последней свечи, до первых солнечных лучей. И до той поры, пока дракон не вспомнит себя самого, ты научишься терпеть отчаянную жажду прикосновения, и боль в груди, и недоверие в пламенном взоре. А еще… до того момента, как громадные крылья распахнутся, унося вас в червонное золото горизонта… … «я научусь не дышать». П.С. За название надо благодарить братца Грин. Большое-большое спасибо=)))