Я создал тебя для себя

      Огненным росчерком на серо-зеленом холодном камне алтаря – длинные рыжие волосы. Нагой юноша, что свернулся в кругу высеченной в базальте пентаграммы в позе эмбриона, дрожит, едва дыша.       Где-то поблизости тихо журчит пересыхающий фонтан, дарующий священную воду. Никто уже не помнит, когда он появился, единицы помнят, как его найти.       Сухой опавший лист хрустнул под ногой человека, что приближался к алтарю неспешным шагом. А юноша непроизвольно вздрогнул от этого звука, сжавшись еще больше. Вокруг было сыро и холодно. Еще несколько часов и будет рассвет, упадет роса, станет еще холоднее, а туман, поднимающийся в этих краях сразу перед восходом будет густым, как парное молоко, тягучим и тяжелым.       Юноше хотелось хоть немного согреться, но он не смел и пошевелиться, даже открыть глаза. Когда шаги затихли, казалось, прямо над его ухом раздался тихий смех, с едва заметной искоркой безумия. - Мой эксперимент удался, мальчик? Ты же слышишь меня? Понимаешь мою речь? – Шепот, заставляющий желать очутиться где угодно, но не здесь, не на алтаре. Где угодно, но подальше от этого человека. Ужасного. - Посмотри на меня, мальчик. Я приказываю тебе.       И невозможно ослушаться. Рыжие волосы лавой стекли по худым плечам, открывая испуганное лицо. - Умница, мальчик, - мужчина средних лет улыбнулся ему, обнажая белые зубы. Во тьме его улыбка казалась кровожадным оскалом, а зубы – острыми клыками, которые вот-вот вонзятся в его озябшую плоть. Ледяной ветер поднялся внезапно, играя с пламенными локонами, заставляя деревья растущие вокруг капища шуметь еще не опавшей листвой, стряхивая с себя ночное оцепенение. - За что? – У него получилось разлепить пересохшие губы с первого раза и с них слетели первые в его жизни слова. - Ну что ты, мальчик? – мужчина провел по его лицу тыльной стороной ладони и, цепко схватив за подбородок, заставил поднять голову еще сильнее, смотря несчастному юноше в глаза. В одних глазах – темных, цепких – обещание, в почти прозрачных голубых – неизбежность, страх и непролитые слезы. - Не надо… - Не плачь, не надо. Ты получил душу, мой милый. Это благо, величайшее из всех возможных. Радуйся и смейся, ибо сегодняшний день – твое рождение, моя драгоценность. Ты красив, ты статен, ты – совершенство, мальчик. Именно такой, каким я тебя создавал. Для себя…       Прикосновение его было холодным, но не отвращало до такой степени, до какой бы хотелось юноше. Он не мог отвернуться, не мог противиться этому. - Отпусти. - Нет. Ты – мое творение. И ты будешь со мной вечность, мальчик. Я не отпущу тебя. Не проси, не умоляй. Я брошу мир к твоим ногам, но я не отпущу тебя от себя никогда. Смирись с этим, прими меня, - его лицо все ближе и ближе. Еще чуть-чуть и случится непоправимое. - Пожалуйста… - последняя попытка. Жалкая. Ничтожная, но смелая, хотя бы потому, что оба понимают ее бессмысленность. - Ну же!       Мужчина касается его губ, даря тепло. Даря первую ласку. Даря целый мир, наверное. Зачем он Так поступает?! Зачем марает своим безумием чистую непорочность. Зачем рушит сон разума, роняя в него зерна чувственности и понимания?       Затем, что так д`олжно. Затем, что он дал ему жизнь. Затем, что он создал его для себя.       Юноша не ответил, но не дрогнул, не отвернулся, хотя теперь он отчего-то мог найти в себе на это силы. Словно приказы создателя над ним были больше не властны. Но зачем? Он должен быть покорен своей судьбе и верен тому человеку, что даровал все это ему. Ведь именно так, и не иначе, он сможет отблагодарить того за подаренное ему благо. - Вот так, славный мой, да… - создатель еще раз посмотрел на юношу и чуть отпрянув, снял со своих плеч суконный плащ, отороченный мехом и накинул его на юношу, а потом вновь прильнул к его губам, рукой зарываясь в рыжие пряди, мягко надавливая на затылок. - Алиис, даю это имя тебе, мое сердце. Живи, моя драгоценность, - шепот в чуть приоткрывшиеся губы. И еще один поцелуй. Прикосновение горячего влажного языка. Еще одно. И почему-то перехватывает от этого дух. Алиис закрывает глаза и робко касается щеки мужчины, самыми кончиками пальцев. И едва отвечает на поцелуй. Но отвечает. Не понимая до конца что делает, действуя по наитию, не понимая своих смутных, так и не облекшихся хоть в какую-то мысль, желаний.       Создатель его рычит, едва его щеки касаются холодные пальцы и опрокидывает юношу на камень алтаря, нависая над ним сверху, смотря в раскрывшиеся от испуга растерянные глаза. - Все хорошо, мое счастье. Ты же создан мной. Ты – идеал. А идеал так сложно не желать…       И он желает. Он желает не только тело, он желает его душу, что лишь недавно была вдохнута, он желает его сердце, что едва начало биться в груди. Он желает его всего, не размениваясь на мелочи.       Алииса пугает эта страсть, но он не может ничего поделать – покорно поддается, позволяя жадным горячим рукам скользить по своей обнаженной коже, терпит прикосновения грубого льна рубахи, надетой на его создателя, поддается очередному безумству поцелуя.       Алииса пугает напор мужчины, пугает своя же собственная покорность, пугает реакция тела, пугают мурашки, покрывшие руки и ноги, заставляющие почти незаметные светлые волоски встать дыбом. Пугает дыхание, сбивающееся с ритма, пугает собственное сердце, бьющееся чаще, чем ранее. Пугает пот на висках и та поза, в которой они оказались.       Но он покорно обнимает талию мужчины ногами, трогательно поджимая аккуратные пальчики. Он выгибается навстречу жарким прикосновениям и вытягивает шею, подставляя ее под поцелуи. Щеки создателя колются от щетины, рубаха не свежая и пахнет потом и, немного, сырой землей. Но… Неужели ему это нравится?       Действительно нравится. И ему… приятно? Почему нет? Это же он, тот человек, кто создал его. Кто учел все, чтобы ему это нравилось.       Человек, который идеален для него самого. Они просто обязаны подходить друг к другу как Две половинки чего-то целого, единого. И нет ничего ужасного в том, что они должны, нет, обязаны соединиться сейчас. Просто потому что целое обязано быть целым. Всегда. И этот безумный блеск в глазах мужчины так заразителен, что хочется быть таким же как он – безумным в своих стремлениях.       Так пусть будет так! Алиис несмело, скорее потому что он еще сам до конца не понял того, чего хочет, касается мужчины, осторожно гладит того по спине, тонкие длинные пальцу его цепляются за его шею, ни то в попытке удержаться на грани реальности, ни то в подобии ласки.       Звякает пряга кожаного ремня, расстегиваясь, а потом второй раз, уже тише – стукаясь о притоптанную землю около алтаря. Вокруг начинает подступать туман, тот самый, густой и белый, как парное молоко, но они не замечают этого.       Создатель отстраняется от юноши, жадно смотря на него, расхристанного и тяжело дышащего и стягивает через голову свою рубаху, а затем распускает веревку на штанах, освобождая себя от одежды. Потом отходит чуть в сторону, наступая на пятки сапог, снимает и их, оставляя обувь в стороне, вместе со штанами. И нагой подходит к алтарю. - Ты хочешь этого, мое творение? Ты желаешь быть со мной? Ты жаждешь моего тела? Хочешь, чтобы я касался тебя с еще большей страстью, чем до этого? Из глаз юноши скатились две слезинки, но он даже не заметил их, смотря на мужчину и чуть прикусывая нижнюю губу, порозовевшую от поцелуев. - Хочешь?!       И, наверное, надо ответить. Хотя доказательство его желания очевидно – низ живота сводит от странного жара, а меж его бесстыдно раздвинутых ног возбужденное естество едва заметно подрагивает, желая порочных прикосновений.       От него требуется всего одно слово. Одно признание и все свершится. Он будет стонать и кричать, царапать ногтями спину своего создателя, кусать губы и целовать его, в пылу страсти не замечая того, что дарит поцелуи вовсе не такие, как до этого, а жадные, почти укусы. Он отринет робость и отдаст всего себя ему, как того и желал этот человек. И не будет ни стыда, ни сожаления после, потому что все это – естественно, как то, что солнце восходит на востоке. Так почему он не отвечает?! - Хочу, мой господин, - едва слышно, на выдохе.       И создатель срывается. Он неистово ласкает его, целует, кусает выступающие ключицы, сжимает его ягодицы, трется об него, словно кот о мешок с валерианой. И все эти прикосновения кажутся Алиису такими нужными, что он не может понять, чему противился. И теперь точно хочется ласкать в ответ, тереться таким чувствительным телом, смешивая пот и вжиматься в этого мужчину. Быть с ним и не отпускать.       И не хочется даже вскрикнуть от сильной боли, что он ему причиняет. Хотя бы потому, что теперь они точно одно целое. И Это вовсе не боль, а неизбежная данность, без которой не будет их единства, не будет продолжения и без того распаленной страсти, скручивающей тело раскаленными щипцами.       Вот от этой страсти от кричит, резко подается навстречу, выгибается еще сильнее, комкая в кулаке ставший таким не нужным плащ, от этой страсти вновь выступают на его глазах слезы. И хочется безумно хохотать.       А потом, когда крепкая, грубая от мозолей рука обхватывает его член, резко лаская его, когда очередной укус в основание шеи дарит еще больше красок этому безумству, когда жар их общей страсти достигает пика, он все же позволяет себе зажмуриться. Дыхание перехватывает в очередной раз, а тело начинает бить дрожь. Именно тогда он выплескивает на свой живот такое же белое и густое семя, как тот туман, что заволакивает все вокруг. Еще немного, самая малость и создатель вновь кусает его, тихо рыча, изливаясь в него, даря еще немного сверх того, что он и так дал Алиису.       Им обоим жарко и они вовсе не замечают промозглого холода осенней зари. И первого луча солнца – тоже. Они, взмокшие, шумно дышащие, смотрят друг на друга, понимая, что только что произошло и нет для них ничего более в этом мире, кроме друг друга.