Под тающими облаками

Эта их встреча, произошедшая вновь, предполагала уже ставший привычным конец. Какие цели они преследовали, ради чего совершали всё это — ответов на эти вопросы Куросаки не знал. И не хотел знать. Но одно он чувствовал наверняка: между ними что-то происходило. И это «что-то» было настолько весомым, что заполняло собой все мысли, настолько сильным, что практически отключало разум, и настолько непреодолимым, что полностью пленяло и обескураживало, лишая надежды на всякие потуги освободиться из этого сладкого эйфорического плена. Это «что-то» было будто осязаемым: как тёплый бризовый ветер, как ласка солнечных лучей, как лёгкая дрожь от невесомого касания губ к губам. Между ними было безмолвное понимание, было влечение, было ощущение на своих щеках жара чужого учащённого дыхания. И полное отсутствие расстояния. Взгляды, безмятежные, немного пьяные и совершенно стеклянные, не пересекались. Можно было даже подумать, что, если встретить перекрёстный взор, в глазах непременно всё отразится. Всё то, что каждый пока не был готов прочитать. Руки Ичиго словно жили своей жизнью. Ведомые некой незримой силой, они скользили по телу Пустого: медленно, неторопливо и даже с какой-то нежностью — с нежностью и лаской тихого морского прибоя, что мягко лижет волнами жёлтый песок бережка. Пустой, блаженно полуприкрывший веки, просто позволил себе наслаждаться лёгкими касаниями чужих губ к своей белой шее, пока ладони неспешно развязывали чёрную ленту оби. Это осознание близости, эти прикосновения ему были необходимы, хоть он и испытывал неприятие и нежелание в это верить. Пустой прекрасно понимал — подобное проявление привязанности с его стороны было потребно Куросаки так же, как кислород, пусть тот и в сотый раз скажет своё бесстрастное «без разницы». Пальцы, с мертвенно бледной кожей и чуточку дрожащие, неуверенно, будто делали некое ошибочное, безрассудное действо, легко приспустили с сильных плеч обе рубахи косоде. Невидимое цунами бесшумно и всецело накрыло внутренний мир плотным слоем жаркого одурманивающего воздуха. Облака таяли на глазах, таяли, как гигантские комки сладкой ваты, скатываясь каплями вязкого белого сиропа по голубой краске небосвода. Небо было всё ярче и ярче, непередаваемо пронзительный синий слепил глаза, причиняя острую боль, как бьющий в зрачки солнечный луч. Хакама с лёгким шуршанием ткани упали у ног белой бесформенной материей. После к ним в медленном падении присоединились все те предметы одежды, которые Куросаки считал совершенно ненужными. Он не до конца понимал своих мотивов, но он чётко знал, чего хотел. Он жаждал обнажённых чувств и оголённых эмоций; он желал чувствовать власть над тем, что невероятно сильно хотелось заполучить, чем невообразимо сильно хотелось обладать; его взгляд требовал покорности, его движения были направлены на беспрекословное подчинение. «Ты мой, слышишь? — молчаливо говорили его глаза с лёгкой насмешливостью, пока руки ощутимо и властно сжимали талию Пустого, полностью обнажённого и, кажется, уже давно со всем смирившегося. — Ты принадлежишь мне, только мне и больше никому. И ты сам прекрасно чувствуешь, как окончательно мне покорился…» Взгляд был направлен куда-то сквозь Ичиго, в далёкое никуда, и Пустой бы сейчас ни за что не позволил юноше видеть своих глаз, потому что в них явно был начертан ответ. «Я понимаю… — отчаянно стонало его сознание в совершенной невозможности что-либо изменить. — Я это чувствую». Невыносимо жаркий поток воздуха обминал обнажённое тело, покрывая бумажно-белую кожу блеском испарины. Плечи Ичиго двигались мерно и тяжело, и плавные перекаты мышц бицепсов на предплечьях сопровождались томными надсадными вздохами — широкие ладони гуляли по бёдрам, так беззастенчиво, так откровенно. Пальцы сжимали, оглаживали, сминали, даже немного царапали, покрывая белизну шёлка синеватыми следами и неясными красными отметинами. — Поцелуй меня… — сказали жарким выдохом его губы. Пустой явственно ощутил ожог, что оставили эти слова на его щеке. Он, пряча взгляд, колебался лишь с четверть минуты. А затем его губы нерешительно накрыли губы Ичиго, растянутые в улыбке, сытой и маслянистой, как послеобеденный сон. Иногда так случается, что даже самые скверные ситуации ослепляют нас некоторыми своими преимуществами. Иногда в неожиданных несчастливых поворотах есть свои золотые слитки и граненые алмазы. Губы Ичиго смело и уверенно сминают губы Пустого, язык то и дело норовисто вторгается внутрь, в тёплую и влажную полость рта, очерчивает ребристость верхнего нёба, жадно трёт нежность внутренней стороны щёк. Пустой, всё пытаясь отвечать и справиться с таким напором, уже в который раз клянёт свою чуткую чувствительность, что так ему не подобает — поцелуй, жадный, томительный, заставляет подкоситься ноги, то и дело пробегается колючими мурашками по спине, вот-вот лишит всякого контроля над собственным потоком мыслей. Синий, словно океанская вода, язык проскальзывает внутрь, глубже, дальше, немного оплетая горячий и упругий язык Ичиго. Плотно касаясь губами, сливаясь, соединяясь в жадном поцелуе, под пылкие выдохи они делают действительность всё жарче и жарче. — По́шло… — пьяно шепчет Пустой, на миг оторвавшись с лёгким влажным звуком от губ Ичиго, которые секунду назад умело посасывали его язык в нестерпимой дурманящей ласке. — Так по́шло… Ичиго усмехается сквозь это невыносимое прикосновение покрасневших, сверкающих прозрачной влагой губ, ощутимо сжав ягодицы Пустого в своих ладонях, будто полностью всё подтверждая. — Тебе это нравится… — в рвении шепчет он и вновь жадно припадает ко рту Холлоу, не позволяя тому ответить и кроткого «Да». Дальше Пустой затруднялся назвать их тактильный контакт поцелуем. Это было нечто — нечто с огромной концентрацией только трёх вещей. Пошлость. Сладострастие. Страсть. «Так нельзя… — неудержимым вихрем вертелось в его голове, беспомощно зажмурившегося и как никогда безоружного, пока Куросаки между частыми поворотами головы, в буквальном смысле этой фразы, насиловал его рот своим языком. — Нельзя… нельзянельзянельзя…. Хватит, Король, нет, прекрати, хватит, прошу тебя, остановисьпрекратистой… иначе…» «Ты будешь кричать…» — каким-то далёким отзвуком слышится голос Ичиго сквозь плотный туман, покрывший уставшее сознание. Кажется, что у Пустого не остаётся сил даже на то, чтобы держать свою голову ровно. Реальность покачивается, мутнеет, как и он сам. Он выпит, изнеможён, покорён, практически сломлен. Он не может противиться тому, что сейчас происходит. Пусть руки Ичиго грубо оглаживают его тело, пусть его язык обжигает касанием жилки на шее, пусть с ним делают всё, что вздумается, пусть. Он не будет сопротивляться. — Я заставлю тебя кричать от наслаждения, обещаю… — говорит Куросаки твёрдо и непоколебимо, лукаво прищуриваясь, и Пустой слепо чувствует, как в глубину его рта проникают два пальца. Он, смотря сквозь полуразомкнутые веки и обхватив руками шею Ичиго, чтобы не сдаться падению, просто послушно поддаётся. Синий язык неторопливо оглаживает мягкие горьковатые подушечки пальцев. — Только помоги мне немного. Только разреши… Пустой не может ничего ответить, его сознание превратилось в тающее вязкое желе, в котором непроходимо теряется любая мысль, любой вздох, любое движение. С ним сделали нечто невообразимое, и это нечто пока не закончилось. Ичиго доказывает это простым: «Давай, наконец, начнём». Его ногу кладут себе на талию, словно конечность безвольной марионетки. Ичиго теперь кажется настолько близким, что Пустой волен сгореть в этом интимном объятии, в этих сильных ладонях, как вспыхнувшее пламенем сокровенное письмо. Одна рука плотно обхватывает его поперёк поясницы. А другая… «О, дьявол… — закатив ярко-жёлтые радужки глаз, думает Холлоу. Ичиго, пытливо всматриваясь в каждую эмоцию на его лице, продолжает аккуратно водить смоченными слюной пальцами промеж его ягодиц. — Что же ты творишь?..» Невидимая волна вновь окатила их жаром, нестерпимо сильным, обжигающим, заволакивающим разум. Что происходило под этими тающими облаками, было известно лишь немым вековечным зданиям. Пустой сглотнул вязкую горячую слюну и плотнее обхватил голенью талию Куросаки, пытаясь удержаться и не рухнуть в этом безумии в бездну небытия. Подушечки пальцев аккуратно и неторопливо очертили подрагивающий вход, даря будоражащее касание, постепенно сводя с ума. Одна из фаланг легко надавила на мышечное колечко, не вторгаясь, но всё равно заставляя глухо промычать от удовольствия. Ичиго, выждав мгновение, легко коснулся кончиком носа белой щеки, покрытой налётом синеватого румянца, в непринуждённой успокаивающей ласке. А затем, скосив улыбку, стал наблюдать, как постепенно округляются в удивлении чёрные глаза. Пустой, задыхаясь, стал часто хватать воздух ртом в немой сладкой панике. Ведь вытерпеть эту пытку ему показалось нереальным — один палец Куросаки проникал в него, невыносимо медленно, растягивая, заставляя мелко дрожать и даря удушающее возбуждение. Пустой запрокинул голову от феерии ощущений, его тело маялось, оно явно требовало большего, ещё и ещё, и он впервые себя не понимал. — Вот так… — мягко сказал Ичиго, на миг остановившись. Но только для того, чтобы затем продолжить опять. Холлоу с каким-то паническим трепетом почувствовал внутри себя движение. Затем его стало распирать сзади вновь, в нём оказался и второй палец, вошедший плавно и абсолютно без всякой боли. Куросаки, в любопытстве склонив голову, всматривался в каждую морщинку на инверсии своего лица. Его язык медленно прошёлся по пересохшим губам. — Нет… — поражённо прошептал Пустой, когда пальцы плавно задвигались в нём, оглаживая чувствительный скользкий эпителий, то сгибаясь, то расходясь, словно ножницами, вопреки упругости мышц. — Нет! — вскричал он, когда движения стали увереннее и методичнее. Пальцы Ичиго вдруг начали двигаться резко и отрывисто, погружаясь всё глубже, входя полностью и постоянно задевая что-то внутри. Струна, натянутая в душе, зазвенела тонко и опасно, запищала, будто вот-вот — и разорвётся. Нечто, похожее на сумасшествие, впилось в разум Холлоу, которого часто раскачивало в руках Куросаки от этих безумных манипуляций, и ему оставалось лишь вскрикивать: — Нет! Нет! Нет! — Да… — жарко выдохнул в его кривящиеся губы Ичиго. Теперь он, прижав безвольное тело к себе, просто насаживал Пустого на свои пальцы в резких порочных толчках: — Да! Да! Да! Чувства отказались подчиняться собственной воле. Пустому казалось, что он напрочь потерялся в этом влечении, растворился в дерзкой улыбке, доводящей до предобморочного состояния. Некий странный шум отстранёно доносился до его слуха резкими фазами, будто поблизости зажевало аудиоленту. Грудная клетка неконтролируемо сокращалась жаркими сладостными выдохами. Лишь спустя несколько мгновений Пустой понял, что этот шум — его собственные стоны. Пальцы задвигались в нём быстрее и жёстче, разрывая бешеным стуком сердце, доводя до исступления. Холлоу сцепил зубы, сипло дыша сквозь них, и зажмурившись. Его руки крепко обвили шею Куросаки, ладони слепо вцепились в яркие рыжие вихры. — Тебе нравится?.. — глухим шёпотом спросил Ичиго, прислонившись губами к уху, также слегка поголубевшему, как и скулы. Пустого в его руках вывернуло, скрутило в наслаждении, когда подушечка указательного пальца надавила куда-то, неведомым образом убивая блаженством. — М? Если не ответишь… — горячий язык обжог ушную раковинку жарким касанием, взорвав нечто в груди, и прошёлся вдоль, оставляя в изгибах тёплую влагу, — я сделаю слаще… Пустой безвыходно заметался в сковывающем объятии, как жаворонок в силках. Его вновь растягивали, но уже сильнее, добавляя ещё, проникая настолько глубоко, что основание большого пальца явственно чувствовалось на коже. — Нравится! — судорожно сжимая в ладонях мокрые движущиеся плечи Ичиго, надломлено выкрикнул он, не в силах больше терпеть. Странное содрогание наполнило всё его тело под такт резких глубоких толчков. — Мне нравится, Король! Самым удивительным в этих словах было то, что они являлись абсолютной правдой. Ичиго с удовлетворением сытого домашнего кота стал ловить губами вымученные стоны, что вырывались из груди Пустого вместе с частым тяжёлым дыханием. — Скажи мне, чего ты хочешь? — неведомым образом сделав голос совершенно бесстрастным, затем спросил он. Его лицо оставалось непоколебимо спокойным, пока пальцы с неистовством врывались внутрь мечущегося тела. — Обещаю, выполню любое твоё желание. Только скажи, чего хочешь. Пустой был готов умереть, лишь бы эта невыносимая сладостная пытка прекратилась. Ему хотелось, разрывая голосовые связки, выкрикнуть: «Прошу, остановись! Твой жар спалит меня! Я больше не выдержу!» — Я хочу тебя, Ичиго! — вопреки мыслям с жаром выкрикнуло его тело. Но у Холлоу уже не осталось сил на то, чтобы поражаться. — Молю тебя, не останавливайся! Мне так хорошо… Куросаки, глухо рыкнув, вновь рьяно припечатался к сероватым губам жадным поцелуем. Окончание настигло совершенно внезапно. В одно мгновение пальцы покинули тело Пустого, и он обмяк, повиснув в руках держащего его Куросаки. Кажется, Холлоу откровенно забылся, потому что отрезок времени словно выклинился из его воспоминаний. Он пришёл в себя лишь тогда, когда оказался сидящим на бетонном выступе в мягких объятиях собственной униформы. Ичиго, секунду назад нёсший его в своих руках, провёлся ладонями вдоль всего бесцветного тела, от лопаток и до щиколоток, отпуская. Пустой, переводя дыхание, не моргая, встретил голодный взгляд карих глаз, где в жестоком угаре плескались желания первичных инстинктов. — Раздвинь ноги и смотри, — назидательно приказал шинигами, расставляя острые колени по обе стороны от себя. Пустой, сглотнув, повинно выполнил наставление. Он, опираясь на локти, стал с содроганием наблюдать, как скользит горячий язык по его торсу, оставляя влажный блестящий следок, как рыжая макушка понемногу отдаляется от его глаз. Ичиго пришлось встать на колени, одна его ладонь цепко ухватилась за белое бедро, удерживая. — Не смей отводить взгляд, — сказала его улыбка, и Холлоу, сладко вздрогнув, почувствовал, как его член сжимают в тёплом плену сомкнутых пальцев, как его ствол прислоняют к мягкой горячей щеке, потираясь. Ему хотелось запрокинуть голову и в наслаждении вскрикнуть, зажмурившись, но он не посмел ослушаться приказа хозяина. Воззвав ко всем своим усилиям, он со сбитым дыханием стал наблюдать за тем, как чужая ладонь быстро трёт его член. Кто испытал простую человеческую близость, тому известно, насколько завораживающей может быть магия перекрёстного взгляда. Ичиго, изогнув уголок губ, медленно провёлся языком от основания к самой уздечке, взбудоражив внутри Пустого всё к чертям и заставив поперхнуться собственным стоном. Взгляд его подёрнутых страстной похотью глаз был неизменно направлен в глаза Холлоу, жмурящегося и кривящегося в томительном изнеможении. — Тебе это понравится больше… — сказал он, и затем не дал своему обесцвеченному близнецу усомниться в своих словах. Мягкие губы собрали прозрачный сок, скопившийся у узенькой щелки, язык фривольно поигрался с головкой, ловко и быстро обминая её, пробираясь розовым мокрым кончиком ниже, под нежную кожу верхней плоти. Пустой, у которого пальцы ног свело сладкой судорогой от этого действа, подавил вскрик в ладони. А дальше для него вновь всё завертелось пёстрой смазанной каруселью, обжигая кожу невыносимым жаром, и все силы были направлены лишь на то, чтобы не прекращать наблюдать. В этот момент Куросаки резко насадился глоткой на его член, возбуждённо вздрагивающий, твёрдый, горячий, погрузив его настолько глубоко в себя, что почувствовалась влажная нежность гланд. Кончик его носа уткнулся в поросль белых волосков на лобке, губы плотно сомкнулись на стволе кольцом. Пустой сдавленно ухнул, прикусив губу, чувствуя невообразимую взволнованность, когда ногти ичиговых пальцев грубо впились в его кожу на ногах. Ичиго, нахмурившись, сыто промычал на одной нотке, ощущая объёмистую плоть глубоко в своём горле, и от частой вибрации голосовых связок Пустой готов был излиться непременно, прямо сейчас, в сию же секунду. Это было непередаваемо. Это было сумасшедше. Это было нестерпимо жарко. Это казалось пыткой — особенно тогда, когда Ичиго задвигал головой, то погружая натянуто пульсирующий член в себя полностью, то практически выпуская его из плена своих губ, не забывая работать своим языком, игриво доводя Пустого до умопомрачения. Его взгляд то и дело обжигал шоколадным огнём разум, а на это Пустой лишь шире раздвигал ноги и озвучивал каждое движение Куросаки протяжным сладостным стоном. Даже в таком низком жесте чувствовалась беспрекословная власть. Эмоциями Пустого вертели, как хотели, умело управляя, заставляя испытывать боль от собственного же блаженства. Временный шинигами, сбавив темп, медленно провёлся губами вверх, плотно их сомкнув и увлекая за ними тонкую кожицу на вздувшемся, блестящем от слюны члене. Настолько плотно, что на его щеках образовались две глубокие ямочки, и только лишь от этого вида Пустому пришлось выкрикнуть: — Нет, Король, стой! — сдавленно взмолился он, чувствуя себя странно, невероятно странно. — Я… я больше не могу… — Так что тебе мешает? — ухмыляясь, сказал Куросаки прямым намёком, на миг выпустив перевозбуждённо изогнутый член из своего рта и потирая его ладонью. — Может, тебе помочь? В ту же секунду его ладонь аккуратно сжалась на поджавшемся кожаном мешочке, массируя и легко сдавливая, а неизъяснимо напряжённую плоть вновь обволокла влажная ласка чужих губ, взорвав в глазах фейерверк разноцветных аморфных пятен и погрузив в какое-то томительное отчаяние. — Нет! Нет, не надо! — пальцы Пустого вцепились в рыжие волосы, будто пытаясь остановить, воспрепятствовать, не дать довести себя до пика эйфории. Куросаки, не прекращая сладостных манипуляций, оглядел его, вопросительно изогнув одну бровь. Пустой сквозь одышку и сильный от нахлынувших эмоций тремор попытался объясниться: — Просто я… я не хочу сейчас. Я хочу… хочу, чтобы вместе… Куросаки удивлённо расширил глаза. Можно было с уверенностью сказать, что эти слова его изрядно поразили. А иначе бы он не набросился на своё материальное воплощение силы диким зверем, запечатав наслаждённое мычание в жарком, сбивающем с толку и пошлом поцелуе. — Мы ведём себя безрассудно, Ичиго… — позволив себе расслабиться под жгучими ласками и сладко вздыхая, прошептал Пустой. Поцелуи, что острым касанием отпечатывались на коже груди, и страстное блуждание языка по голубоватому ореолу соска ни на миг не прекратились. — Плевать… — ответил Ичиго, предварительно прикусив упругую синеватую горошинку, чтобы колючая дрожь пробежалась мурашками по всему бесцветному телу. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо… Пустой, заметавшись под тяжестью чужого разгорячённого тела, суетливо завертел головой. Он вновь почувствовал, как ладонь накрывает его член, но теперь каждое движение было мучительно медленным, и пальцы сдавливали так приятно, что хотелось дать волю чувствам и просто, не прекращая, кричать. — Ичиго… — всё же с трудом взяв себя в руки, обратился к Куросаки Пустой. Ичиго, оторвавшись на миг от вылизывания острых изгибов ключиц, с трепетом почувствовал, как мягко накрывают его порозовевшие щёки чужие ладони. Пустой, одурманенный лаской, охмелённый жаром, смотрел пьяно и вожделенно, как смотрят простые влюблённые, легко улыбаясь чему-то. Его пальцы аккуратно заправили за покрасневшее ухо выбившуюся рыжую прядь. — Помнишь, ты обещал мне… — выдохнул он, не в силах больше напрягать голос, — ты обещал мне, что заставишь меня кричать от наслаждения… — прошептали его губы перед тем, как Ичиго в жарком объятии вновь заставил его вскрикнуть: — Пожалуйста, исполни своё обещание! Нельзя сказать, что в этот момент Куросаки слетел с катушек, хоть это и было отчасти так. Сладость момента лишила его всяких объективных мыслей, окунула в тягучее, как нуга, забвение, но не заставила забыть о чужом наслаждении. Опять, в готовности повторять это снова и снова, они сливались в поцелуях, то в пылких и страстных, то в приторно нежных, то в совершенно диких и болезненных от ярых укусов. Всё это окончательно и бесповоротно вскружило им голову, позволило напрочь забыть о былой вражде и превратило их в единое целое, неразделимое, как два земных полюса. Ичиго спешно развязывает белый стяг пояса, путаясь в пальцах, не имея возможности оторваться от своего Пустого. Губы спешно блуждают по плечам, по груди и шее, оставляя маленькие красные пятнышки засосов, означающие истинное обладание. …его белая кожа, его глаза, его жесты и мимика оседают в сознании под нестираемым ярлыком «Хочу!», отпечатываются в памяти тем, что пленяет невероятным влечением, как наркотик, как никотин, как любовь. Куросаки всё же удаётся выбросить в сторону развязанный пояс и приспустить хакама. Он, прислоняясь к груди Пустого своей грудью, лёжа на нём, словно на мягком тёплом коврике, не может прийти в себя от этой опьяняющей интимной близости. Не заставляя себя больше терять и минуты, Ичиго плюёт на свою ладонь и торопливо трёт ею свой вставший член. — Ичиго, может быть, я… — Холлоу, распластанный под ним и сдавленно дышащий, на миг опускает взор. Но затем огонь его глаз невероятной уверенностью обжигает Куросаки. — Я возьму в рот. Ичиго, несдержанно промычав от столь откровенной фразы, с трудом сдерживает себя в руках. Возбуждение становится распирающе болезненным, словно он ждал этого единства вечность. Хоть и понимая в глубине души, что так будет удобнее, так будет легче и для него, и для Пустого, он всё же скупо бросает: — Долго, — и опять впивается в губы Холлоу властным поцелуем, сбив того с толку, распаляя огонь бурлящих эмоций до гигантского неугасимого пожара. — Хочу тебя прямо сейчас! Пустой постанывает, обхватив руками сильную спину. — Да, возьми… — в жарком бреду шепчет он, подмахивая бёдрами навстречу, — возьми меня… Ичиго готов отдать всё, даже собственную свободу, лишь бы никогда не забывать это выражение высшего блаженства на лице Пустого, когда его член невесомо дотрагивается туго сжатого входа. Скользкая красноватая головка упирается во вздрагивающую напряжённость мышц, пачкает смазкой кожу, влажную, тёплую. — Ичиго, не медли, прошу! — бездумно просит Пустой, обличая своё желание, кривясь от желаемой муки, что превращает мысли в пряный клубнично-сладкий коктейль. Куросаки не даёт никакой торопливости испортить незабываемую красоту момента. Он входит медленно, неспешно, растягивая постепенно, проникая с нежностью и лаской, заставляя Пустого метаться под его телом в карамельно-сладкой агонии. По просторам внутреннего мира эхом разносится громкое «Ах!». Холлоу царапает ногтями ичиговы лопатки, вскрикивает несдержанно и страстно, пока толстый член понемногу распирает его изнутри. — Король, не останавливайся! — молит он, чувствуя, как в него проникают всё глубже и глубже. Куросаки, незаметно вздрогнув от этого прозвища, которым его так льстиво нарекли, опирается на локоть и сосредотачивается на том, чтобы оказаться в вожделенном теле полностью, до самого конца. Он чувствует, как под ним дрожат чужие мышцы от огненного напряжения, что раскалённой магмой растекается по каждой венке. И, в блаженстве прикрыв веки, ощущает, как в собственный пах упирается упругость чужих ягодиц. Пустой, на издыхании прошептав молитвенное «О боже…», плотно обвивает ногами его талию и прижимается ближе. — Ты будешь в восторге… — вновь ухмыляясь, но на этот раз с какой-то странной лаской, обещает Ичиго. Дальше всё сливается в чём-то невообразимом, стремительном и невероятно горячем, заставляя не замечать того, как белый облачный сироп вязкими сгустками стёк с небосвода и растёкся по стенам серых домов. «Не бывает… не бывает так хорошо…» — вспыхивающими отрывками думает Ичиго, с неистовством вбиваясь в тело под ним. Пустой лишь закатывает глаза, широко раскрывает рот, свесив немного набок синий язычок и, наверное, думает так же. Он, яро качаясь от жадных, невозможно сильных толчков, кричит. Кричит в глубоком, абсолютном наслаждении, что вот-вот сольётся гранью с нирваной. Нельзя забывать о том, что любое счастье не длится дольше мгновения. Всё это продолжается ровно столько, чтобы Куросаки в полной мере ощутил быстротечность времени. Чтобы он, бессильно жмурясь, вновь припал губами к обнажённой коже в яростной, животной ласке, а затем встретился взглядом с обжигающей яркостью кислотно-жёлтых глаз. Миг недосказанности превращается в обидную растерянность, замедляя временное течение. — Зангетсу… — еле шепчут губы Пустого, изнеможённого и доведённого практически до предела. Его голос теперь может лишь слегка похрипывать, сорвавшийся от этого сладостного безумства и стонов. — Меня зовут Зангетсу… Ичиго, уткнувшись лбом в угловатое плечо и обильно кончая, сдавленно кричит это имя. Всё вдруг переворачивается, идёт кувырком, действительность крошится, ссыпается гипсовой крошкой в бездну, сгорает в багряном пламени, чтобы затем вновь возродиться из пепла. Облака тянут в себя свои белые потёки, как краску, словно кто-то включил обратную перемотку. Куросаки лежит и бесстрастно наблюдает за этим, чувствуя плечом тепло около лежащего тела. Пустой лежит рядом с ним, такой похожий, такой идентичный, с таким же нечитаемым взором. В их глазах отражается небо и не отражается больше ничего. Потому что они оба прекрасно знают, что волю эмоциям и чувствам можно давать крайне редко, а иначе… иначе всё это просто исчезнет, испарившись лёгким дымком. — Я исполнил своё обещание?.. — слышится в глухой всеобъемлющей тишине спокойный голос Ичиго. — Зангетсу?.. Они поворачивают головы синхронно, как по команде, тут же пересекаясь взглядами, мягкими и безмятежными. Зангетсу встречает усмешку Ичиго лёгкой одобрительной улыбкой.