Я просил

Я просил их: «Любите меня», и они меня Отлюбили за каждое детское волшебство. Кровь стекала на плитку, отступников не виня, Но в сердцах проклиная ублюдка – Его. Его Глаз сгущался на небе туманами облаков, Там, где красная наземью стелется полоса. Я просил их простить меня за «я таков, каков Есть и буду», жужжала звонков в проводах оса, Больно жалила в чувства, что спали, как добрый бык Возле пашен лавандовых и голубых озёр. Кровь стекала, дрожал от рыданий глупец-кадык, Я послушную кожу, пытаясь отчистить, тёр Сталью щёток, ладонями шлюх и клыками муз, Я винил себя страшной виной за «не знаю, сэр». В потолке жили тени, на ощупь – желе медуз, Боль была такова, что не знала границ и мер. Я молился за каждого. В русых твоих кудрях Находил запах сладкого звёздного молока. И Рахиль открывалась мне в школьницах-матерях, И была у неё искалеченная рука. Я поставил будильник и чайник, я выжил – выл, Заперевшись покрепче зефирнейших из Терез. Я любил их лишь крепче. О боже, как я любил, Но любовь вызывает лишь жалость и интерес. Я кричал, забываясь, и, может, был полон Нил Крокодилов гниющих и проклятых египтян. Этой правдой я клялся, и всё же – не говорил, А мой взгляд становился лишь радостен и стеклян. Переносица ныла. Я видел ромашку плеч Исхудавшей сестры, когда плавился коридор, Превращаясь в больничную бездну. Ни уберечь, Ни стереть её дёготь и пост_перьевой позор Я не мог. И тогда я просил у неё: «Не плачь, О Офелия, лучше умри или будь так зла, Как удавные люди». Ни Он не помог, ни врач, И в ладонях – кинжал, и по горлу ползла зола. Я просил их: «Любите меня», и они меня По квартирам, в подъездах, словами внеся залог. Небо – море, луна – полнорыбная полынья. Почему, почему ни один из них не помог?..