Бессердечный.

Вздыхает. Садится за стол, в очередной раз поправляя одежду. На столе лишь огромный шершавый альбом и кружка с холодным чаем. Теперь в его жизни есть лишь одно слово - работа, а вот времени на чай совсем нет. Проводит холодными пальцами по не очень приятной поверхности книженции, собираясь с мыслями. Вновь вдыхает, отпивает из тонкой фарфоровой кружки, в своей, привычной Ему манере, держа кружку "с верху". Морщится. До того он противный, этот холодный чай. А потом сидит где-то минуту, сверля взглядом рыже-коричневую, с незамысловатым узором, обложку. Тихо. Да, тишина, это замечательно. Намного лучше, чем когда здесь бегали эти четверо. Плясали сальсу вокруг брюнета, прыгали у него на голове... Только пыль разгоняли. А сейчас все спокойно, пыль ложится ровными слоями, убирать её в разы удобнее. Бессердечный. Из всех слов на свете, которыми можно описать человека, это, пожалуй, подходит Риваю больше всего. Умерли четыре его лучших бойца. Четыре человека, прежде всего. Люди, которым он мог доверять, а Леви что?... А Леви ничего. Намотал кусок ремня Петры на кулак, плюнул, да пошёл дальше. Задница Йегера превыше всего. И не был бы этот коротышка так спокоен, если бы эти четверо были первыми товарищами, которых он отправлял на верную смерть. Первыми товарищами, которых пожрали гиганты. Первыми товарищами, чьи мёртвые, обескровленные, изуродованные тела он видел лично. Он знал вкус и цену крови, более того, эту самую "цену" различал. Цену крови простого гражданина и солдата. Первая, по его мнению, была важнее, ибо человеческая жизнь ценна, а солдаты уже не люди. Лучшие - натренированные машины для убийства. А все остальные, так, на корм титанам. Поправляет волосы, откидываясь на спинку мягкого кресла. Это самое кресло, кстати, притащили Гюнтер с Эрдом. Под чуткими наставлениями начальника, конечно же. Капрал командовал подчиненными, сидя на стуле и попивая чай, а двое бедолаг тащили тяжелую конструкцию, обшитую дорогой кожей. Не сказать, что это воспоминание попадает в список "плохих", но и "хорошим" назвать его язык не повернётся. До дрожи. Руки нервно трясутся, а аккуратные ногти отчеканивают мелодичную мелодию по грубому, деревянному столу. Мать вашу, он когда-нибудь откроет уже этот толстый альбом, или так и будет им любоваться? Думает, что открыть все-таки надо. В конце концов, эта огромный толмут - подарок. Подарок от мёртвой подчиненной. А точнее - её отца, который, наверно, будет проклинать Леви всю оставшуюся жизнь. Но ради Петры, ради своей малютки, папаша собрал всю волю в кулак и без особых волнений вручил сию чудную вещицу капралу. Сказав лишь о том, что так хотела его дочь. Мертвая дочь. Что если её не станет на этом свете, этот альбом, больше напоминающий старую книгу, должен попасть в руки Ривая любой ценой. Альбом, в прочем-то, попал. Да вот только новоиспеченный обладатель не очень торопился его открывать. Ведь знает, знает лучше всех, что если откроет - в нем опять заговорит совесть. Или вина. И что-то другое, простое, но человеческое. А этого "стальному" капралу совсем не хотелось... Пусть все остаётся так, как есть. На своих местах. Не нужно ему этих чувств. Чувства это последнее, чем должен обладать солдат. Что-то невнятно бормочет под нос и поднимает наконец обложку. Сухая, грубая бумага. Ну, у Ралл, видимо, особого разнообразия на чем рисовать не было. Лишь вдохновение, воспоминания, да жуткое желание проводить грифелем по бумаге. Водила она, к слову, хорошо. - И что она в солдатах делала? К тому же в легионе. - недовольно бурчит, перелистывая очередную страницу. Бурчание замолкает, когда Леви натыкается на очередной рисунок. Капрал и его элитная четверка во "всей красе", то бишь в головных повязках, платках, да с швабрами и мочалками в руках. И конечно же, на этом чудесном рисунке все улыбаются. Все, кроме Леви. Что тогда, что сейчас... Ему нет ни смысла, ни нужды улыбаться. Однажды Петра кротко, ещё по неопытности, поинтересовалась, почему же её начальник никогда не смеется и не улыбается? Смех ведь, как всем известно, продлевает жизнь. Ривай недовольно отметил, что такая жизнь как его - в продолжении не нуждается. Вот сиди и думай теперь. Никогда не улыбался и не смеялся, а пережил всех. Чёрт возьми, всех. По такой логике, один из многих способов подохнуть - смеяться и лыбиться во все тридцать два. Авось поможет. Тихо матерится и с грохотом закрывает толстый альбом, в котором искренне не видит смысла. Отодвигает массивную книгу в сторону, думая о том, что надо бы заварить еще чая, поэтому и поднимается на ноги. Но потом неожиданно понимает, что есть ещё дело. Дело, для которого может пригодиться этот толстый пылесборник, по этому и усаживается обратно. Несколько секунд лазит по карманам, а затем небрежно кидает что-то на стол. Что-то лёгкое. Что-то-офигеть-как-важное и ужас-как-нужное. Что-то, что теперь, наверно, для него ничего не значит. Четыре маленьких нашивки с бело-синими крыльями. Нашивки, которые ещё совсем недавно украшали форму боевых товарищей. Но теперь что нашивки, что товарищей, украшает лишь кровь. Застывшая, сухая кровь. Вновь открывает альбом, только в этот раз бережно, заботливо, и кладет туда четыре этих маленьких кусочка ткани. Просто кусочки ткани. Не больше, не меньше. Их владельцев уже нет в этом мире. И остаётся только надеяться, что они попали в другой, более лучший мир. Туда, где не приходится отправлять друзей на верную смерть и складывать кусочки ткани с засохшей на них кровью, утирая несуществующие слезы.