Сага об Эм, или постпубертатный анаморфоз

Обездвиженная, напуганная, сбитая с толку, Эм потеряла счет времени и, казалось, провела в овальном двигающемся гробу целую вечность. Этот путь по праву стал самым долгим и мучительным испытанием за всю ее жизнь. Страх замкнутого пространства появился у нее еще в злополучном обозе когда-то давно, несколько жизней назад. Поначалу девушка паниковала, выбивалась из сил в попытках разорвать состояние неестественного паралича, ограничение на вдох, пока не отключилась от изнеможения и ощущения удушения. Придя в себя, она принялась один за другим перечислять доводы рассудка, чтобы не сойти с ума; прислушивалась к тому, что происходит вокруг; прокручивала последние события, но никак не могла осознать и принять правила этого мира. Скаур бил ее, спровоцировал, но отверженной признали ее; Повед ел других; Дидо и другие маги колдовали чем-то, что Эм не могла поглотить и использовать, нельзя было убивать, зато можно было скармливать виноватых — все было настолько выкручено и перевернуто, что не поддавалось никакой логике. Девушку больше всего заботила не ее дальнейшая судьба в качестве «отверженной», а то, где Дидо, как его найти, как попасть домой. Почему-то не верилось, что ее казнят, тем более за пинок тому, кто заслужил сдачи. Робкая надежда на то, что вот-вот появится Дидо и они отправятся дальше, теплилась в ней, приободряла, пока не переросла в куда более приятное наваждение: образ Геральта, вызволяющего ее из беды. Эми, потерявшая возможность двигаться, тактильно изучать мир, удовлетворять потребность в разнообразии и информации с помощью сменяющихся визуальных и слуховых впечатлений, дала волю фантазии и с упоением представляла себе их встречу: как ведьмак будет рад видеть ее, испытает облегчение; как она сможет наконец прижаться к нему, ощутить тепло, их маленькую тайну, то, что принадлежало только им двоим. Мысли о том, что Геральт уже простился с ней и даже, возможно, вернулся к той, которую искренне и всецело любит, Эми гнала прочь, хотя и в этом случае ей нестерпимо хотелось вернуться, чтобы просто увидеть его, узнать, что он счастлив и спокоен. Эм любила Геральта настолько чисто, искренне и беззаветно, что хотела его счастья больше всего на свете, больше, чем собственного. Она понимала, что между Геральтом и Йеннифэр существует что-то очень похожее на ее чувство. Существенная разница заключалась лишь в том, что между ведьмаком и чародейкой это чувство было обоюдно. Такое нельзя подавить, убить, пережить или долго игнорировать. Оно сильнее любого проявления разума или воли. Погружаясь внутрь себя, Эми оживляла воспоминания, прокручивала их, упивалась ими. Вот Геральт сидит рядом, в профиль к ней, улыбается, и вокруг глаз собираются морщинки; вот он злится, и желтые глаза превращаются в щелки; вот он озадачен и приподнимает бровь, не в состоянии уложить в голове происходящее. Его обветренные мозолистые руки, сильные, жесткие, шершавые, могли быть на удивление нежными с ней, ласкать так, что Эм проваливалась куда-то и забывала, кто она, где находится. Девушка не знала, почему так происходит, но ее толком и не было без него. Когда Геральт был рядом, все имело смысл, последовательность и перспективу. Стоило же ему отлучиться, и Эми терялась, будто впадала в прострацию. Она уже потеряла счет дням, неделям, проведенным в этом уродливом мире без него. Сколько времени прошло там, дома? Течет ли оно там так же, как здесь? Чем сейчас занят ведьмак? А Йорвет? .. Эм и сама не поняла, когда в голове всплыло это имя и разноцветные старческие глаза, прикрытые густыми ресницами, но сразу же, лихорадочно и жестко, оборвала ход мыслей. Удивительная вещь — одиночество. Оно могло угнетать, давать передышку, подталкивать к размышлениям и выводам, но стоило добавить к ситуации возможность того, что ее ждут и хотят видеть, и оно становилось почти непереносимым.

***

Когда Эм вытащили возле невысокого вытянутого здания, на улице было почти так же темно, как в гробу, в котором девушку перевозили. Эми, погруженная в себя, не выказала никакого интереса к стражникам в серебряных одеждах, к коридору, к помещению, в которое ее занесли. Она долго смотрела сквозь незнакомого мальчика лет одиннадцати-двенадцати, устроившегося на полу напротив нее и с любопытством ее разглядывавшего. Не обращала она внимания и на других заключенных, сидевших у стен. Зато, когда чары начали спадать и к Эм начала постепенно возвращаться чувствительность, реальность стала такой болезненной и неотвратимой, что девушка невольно застонала. Бесконечно медленно она опускала руку и ногу, застывшие при беге, на пол, покрытый высохшими листьями, и пытке не было конца. — Ты кто? — спросил мальчик, когда Эм удалось расслабить тело, и с бирюзовых глаз спала пелена боли. — Эм, — прохрипела она в ответ. — Малей. От стены отделилась женщина, встрепенулась, запричитала и попыталась предотвратить диалог, но мальчик шикнул на нее и отмахнулся. Из-за того, что у обоих были соломенные волосы и сине-зеленые глаза, Эм решила, что женщина — его родственница, и неприятно удивилась его грубости. — Это… твоя мать? — спросила она, преодолевая першение в горле и хрипоту. — Уже нет. — Что? .. — Ты что, одна из них? Из этих? Только сейчас Эми обратила внимание на прямоугольный шрам мальчика, заполнявший всю шею. — Неужели ты… Отверженный? .. Мальчик скривил губы. — Мы все тут отверженные. Ты откуда свалилась? Эми вспомнила несчастного, которого испепелил Дидо. У того на шее шрам был овальный, хотя в общем линии и рисунки внутри него были схожими с линиями в переливающемся шраме мальчика. Оглядев помещение, она обнаружила в углу человека-жердь с ромбовидным лицом и выпуклыми глазами по краям, как у рыбы, шестерых вислоухих человечков, подданных Поведа, одного со ртом на подбородке, двух уродцев на четырех лапах, скрытых одеждами, и с десяток таких, как она и мальчик. Все они сидели по группам — принадлежности, в полной тишине, у всех были прямоугольные шрамы. У всех, кроме его матери. — Почему… Не круг? .. Печать… — Ты правда не знаешь? — Эм положительно моргнула. — Такой, как у меня — кормежка риеррванов. Такой, как у нее, — он пренебрежительно ткнул в сторону матери, и та тихо всхлипнула, — на самостоятельную гибель. Это ее из-за меня, чтобы другим неповадно было. Эм из последнего пояснения поняла, что участь женщины, по их представлениям, была хуже других. — Ты же ребенок еще… — прошептала Эми с болью в голосе. — Я не ребенок, — оскорбился Малей и сдвинул брови. — Дед говорил, что мужчина кроется не в возрасте, а в характере. — За это тебя? .. Отверженные испуганно зашикали, и Эм ощутила движение за спиной. Мальчик отсел к стене, насупился, посмотрел исподлобья, но стражники не обратили на него внимания, дернули Эм за руки, отчего она глухо и жалобно вскрикнула, и потащили по коридору. Ноги девушки не слушались, волочились по полу, как тряпки, отдавались болью. Надо было бежать, сейчас, пока не поздно, спасти мальчика и остальных, но ей не удавалось даже полноценно поднять голову. Ее приволокли в небольшую комнату, оставили на кресле. Шаги стихли за звуком закрывающихся дверей. Эм с огромным трудом привела голову в относительно вертикальное положение, увидела перед собой длинный стол, заставленный невиданными приборами и веществами. Тяжелое неприятное предчувствие и воспоминания об опытах, над ней проводимых, сдавили грудь. «Давай, тряпка, — ругалась она на себя, тщетно призывая руки и ноги слушаться, — вставай. Надо идти. Надо…» К столу подошел щуплый лысый человечек в бордовом платье, зазвенел сосудами. — Дидо, — радостно выдохнула Эми, и с души у нее словно камень свалился. — Что так долго? .. Помоги… Надо уходить… Не могу встать… Человечек обернулся, повел мясистым носом, сверкнул глазками. Сходства между ним и Дидо не было никакого. На Эми снова навалилось предчувствие дурного. — Дидо, значит, — прошелестел человечек и наклонил на бок голову. — Это он дал тебе то, в чем ты одета? — А ты… Какой по счету? .. — Мое имя Лако, Восьмой, если хочешь знать. Но тебе это не пригодится. — Верни… Силы, — выдавила Эм. — Руками помашу… — Смешно, — отозвался маг, и по голосу было ясно, насколько он безразличен к чему бы то ни было. — Что со мной… Будет? .. — Скормят риеррванам, как и остальных, — он вернулся к столу. — Я… Не сделала ничего… Там был… Черный… Скаур… Это он… — Ты публично ударила его ногой. Без вариантов. — Он специально… — Не имеет значения. — Его тоже… — У него неприкосновенность. Кто-то должен делать грязную работу, — добавил он мрачно и обмакнул пальцы в перламутровую жидкость. — Я не отсюда… — захрипела Эми, борясь с липким страхом. — Просто хочу домой… — Тем более. — Несправедливо… Мальчика… Отпустите… — Маг подошел к Эм, окинул ее пустым взглядом. — Татийе… — О, Божественная Серафида, и тут покоя от его бредней нет! — Возмутился маг, впервые проявляя сильную эмоцию. — Я помогу… — Не знаю, откуда он тебя откопал, но уж поверь: Тринадцатый с его безумием известен давно и прочно. Все, что он тебе говорил, страшная ложь. И скоро он за все ответит. — Не может… — Теперь закрой рот. Мне нельзя отвлекаться. Эм вяло возражала, пока маг плавными движениями пальцев придавал перламутровым потокам необходимую форму. Сосредоточенность его лица моментально сменилась ужасом, когда он впечатал рисунок в ее шею. Эм, давясь собственной кровью, попыталась накрыть глубокую рану ладонями, обмякла и свалилась на подлокотник, ритмично окропляя кресло и пол алой жидкостью. Никогда еще Лако не видел ничего подобного — ни такой реакции, ни крови, и беспомощно запрыгал на месте. — Прекрати! — взвизгнул он, не веря своим глазам. — Перестань! Ты за это ответишь! Хватит! Сядь обратно! Слова не возымели действия, и маг начал догадываться о том, что произошло. Быстро стащив девушку на пол, он запустил пальцы в ее разодранное горло, впопыхах залатал порванные ткани и, вспотевший, отпрянул. — Вынесите! Вынесите это отсюда! — Потребовал он истерически, выглянув в коридор. — Уберите подальше! Немедля!

***

Еще долго после того, как Эм унесли, маг мерил шагами комнату, успокаивался, изучал алую высохшую жидкость на руках, нюхал ее, пробовал. Размышлял. Подозрительно, что его не предупредили. Удивительно, что существует подобное содержимое. Удивительно, мерзко и немыслимо одновременно. Без сомнений, это был новый материал для риеррванов, и реакция на него была бы непредсказуемой, неизученной. Каким получится результат? Станет ли этот материал губительным или же наоборот, более производительным? Был только один способ проверить. Он собрал с пола и кресла всю подсохшую жидкость, какую смог, разбавил содержимым одного из своих бутыльков и вышел за дверь.

***

Зима превращала в унылую серую местность даже Долину Цветов, негласно признанную одним из самых красивых мест Севера. Не то, чтобы Геральта занимало это явление, скорее просто бросалось в глаза. Он смертельно устал, измучился и испытывал к себе гадливо-презрительное чувство, смешанное с виной. Разбираться, в чем причина подобного состояния, у него намерений не было. Эльфы Долины Цветов, представлявшиеся самыми мудрыми, терпимыми и настоящими, на поверку оказались самыми нетерпимыми и высокомерными эльфами из всех известных ему Aen Seidhe. Они великодушно отрезали его от всего, что было связано с его же планом, выделили ему небольшое помещение — землянку на отшибе, служившую ранее складом, - и использовали любую возможность, чтобы напомнить ведьмаку, как сильно его тут не жалуют. Впрочем, отмечал Геральт, многие из его наблюдений могли быть связаны с мрачным расположением духа, вынужденным бездействием и одиночеством. Можно было уехать, занять себя заказами, отыскать Лютика и утопить неприятные мысли в алкоголе, но его держала Вилена и надежда на прояснение ситуации. Он снова и снова спрашивал себя, зачем им понадобилась Эм, как ее защитить, если они ополчатся на нее по возвращении, что с ней происходит сейчас, жива ли она, в безопасности ли. Он злился на себя, на нее, досадовал, терялся в противоречивых эмоциях и мыслях, беспокоился, потом злился, что настолько одержим, и мучился желанием как следует напиться. Ему не хватало ее. С Эм все было по-другому. Часто странно и необъяснимо, но естественно, комфортно, как дыхание. И очень сильно, насыщенно. Геральт, как и прежде, не мог осознать до конца, почему его так сильно тянет к этой девушке. Когда Эм была рядом, его состояние и необъяснимые события органично вписывались в существование и уходили на второй план. А без нее все снова начинало напоминать фарс, бессмыслицу. Но даже теперь он тосковал по ее улыбке, выходкам, заявлениям и неожиданным переменам. Она была и женщиной, и ребенком, и безжалостным убийцей, и сердобольной наседкой, и поборницей нравственности, и пылкой любовницей, провоцирующей, вызывающей. Кроткой, но своенравной и упрямой; непосредственной, но мудрой. Она была живой, непредсказуемой, меняющейся, как сама жизнь. И она вселяла в него жизнь. С ней ведьмак больше не был пережитком прошлого, убийцей чудовищ, уставшим путником без цели. Он был мужчиной, которого любили, в котором нуждались и принимали такого, каким он являлся. Входная дверь скрипнула. Чертыхаясь, чародейка зашла в землянку, где температура казалась еще ниже, чем на улице. Зажгла свечи и уставилась на зарывшегося в несколько слоев шкур ведьмака. — Опять ничего не жрал? — укорила его Вилена, потирая ладони. — Такой холод тут — сдохнуть можно. А ты, как обычно, похож на кучу бесполезного дерьма. На том же месте, где тебя и оставила, подумать только! — А ты, как обычно, смердишь желчью и половым бессилием. Знаешь, — глухо протянул ведьмак, — порой мне чудится, что мы с тобой старая супружеская пара. — Такого безбрежного презрения с твоей стороны не ожидала. — Скажи мне что-нибудь хорошее. — Ведьмаки долго не живут, — тут же нашлась Вилена, прекрасно понимая, что вопрос о другом, бросила взгляд на его состарившееся лицо и добавила: — а ты уже все дозволенные границы пережил. Пережиток. — Счастлив, что смог тебе угодить, - сухо отозвался Геральт, потирая разнывшуюся поясницу. — Не обольщайся. Осчастливишь меня не раньше, чем пырнешь себя мечом. — Могу пырнуть тебя, но только если очень попросишь. Рукой лень двигать. — Ладно, — нетерпеливо оборвала чародейка, — хватит нежностей, мне в этой норе долго находиться совсем не хочется. — Так говори уже, — обозлился ведьмак на ее молчание. — Есть хорошая новость и плохая. С какой начать? — Не беси меня. — Нечего здесь ловить. — Геральт смерил ее холодным неодобрительным взглядом. - Что? Ну да, эта новость и хорошая, и плохая. И все же, я уверена: это не для того, чтобы тут же ее убить. Изучать — сомнительно… Поезжай куда-нибудь, нажрись, отогрейся, и ради всех богов, приди уже в себя! — Надо же. Столько заботы. — А толку от тебя, если ты там растянешься, придавленный своими же мечами? Отвлекись, развейся, помацай баб, выпусти кишки кому-нибудь, галлюциногенов прими, не знаю, что там еще вы делаете… — Это ты по своему ведьмаку судишь? — Не трогай его, — предупредила Вилена ощерившись, и Геральт удивленно вскинул брови. — Тоже мне великомученик! А, делай, что хочешь, не моя печаль! Она изящно махнула на него рукой, хлопнула дверью, загасив свечи, и комната снова погрузилась во мрак.