Спасение

Ева Пакитченко возвращалась домой совершенно разбитая. Тушь, носившая гордое название «водостойкой», теперь чернильными струйками стекала по лицу. Давно потухшая сигарета покачивалась между пальцами. От одной мысли о том, что сейчас придётся подниматься в квартиру, где она будет абсолютно одна, девушку коробило. Конечно, можно было позвонить кому-то из так называемых «друзей», но эту мысль Ева с негодованием отвергла. В самом деле, как ей могла помочь вечно нетрезвая Белла с вырвиглазно-зелёными волосами или Павел по прозвищу Паштет, готовый гоняться за каждой юбкой? Ева поморщилась и передёрнула плечами. Единственный человек, который её по-настоящему понимал, умер три месяца назад. Роман Свистун. Рома. Ромео... Каждый раз, вспоминая его, Ева не могла удержаться от слёз. Она собственными руками разрушила их с Ромой отношения. Потом он встретил эту Людку Копаеву (Ева снова поморщилась), влюбился в неё... а потом Людмилу нашли в кустах с ножевым ранением. Через несколько дней после убийства Копаевой Роман вскрыл себе вены. А у Евы окончательно пропало желание жить. Бессчётное количество раз за эти три месяца она задумывалась о самоубийстве, но всякий раз у самой грани её что-то останавливало. Возможно, страх, но Пакитченко предпочитала думать, что любовь к родителям. И Фёдору... Фёдор Веселухин любил Еву страстно и, казалось, вечно – до этого самого дня. Они разругались, и Фёдор поклялся уехать из города куда подальше. А обещания он свои выполнял. Во время разговора с ним Еве каким-то непостижимым образом удавалось сдерживать слёзы. Они вылились позже – когда девушка брела домой. И мысли о самоубийстве уже не выглядели бредовыми. Ева жила на шестом этаже – достаточное расстояние для того, чтобы разбиться об асфальт. В аптечке наверняка нашлись бы подходящие лекарства, а люстра была достаточно крепка для того, чтобы выдержать вес висящего тела... Сигарета отлетела в сторону и приземлилась на землю. Пакитченко распахнула дверь, и в этот самый момент что-то стрелой пронеслось мимо её ног. Зайдя в подъезд, девушка обнаружила это «что-то» – довольно крупного и взлохмаченного чёрного пса. В другой ситуации Ева, скорее всего, толкнула бы его носком сапога в бок и продолжила путь, но сейчас поступила совсем по-другому. Карие глаза собаки были полны сострадания, и Пакитченко отчего-то пришло в голову: «Это единственное существо, которое меня жалеет...» – Мне плохо, пёсик. Мне очень плохо, – с этими словами она опустилась на ступеньки рядом с собакой, обвила его шею руками и тихо, почти беззвучно заплакала. Пёс не сделал попытки вырваться, только сочувственно заскулил. Сквозь пелену слёз Ева увидела тощие бока, ободранную шерсть и висящее ухо, в то время, как другое стояло торчком. Почему-то это зрелище вызвало у девушки не отвращение, как обычно, а острый приступ жалости. И откуда-то из глубины подсознания выплыло: «Пока человек чувствует боль – он жив. Пока человек чувствует чужую боль – он человек». – Я человек, – прошептала Ева, не вполне понимая, что она говорит. – Я человек, и я докажу это всем. Всем... Перед глазами всё плыло от слёз, но она заставила себя встать и подозвать собаку. – Пойдём за мной, пёсик, – и, когда он стал подниматься по лестнице, добавила, – надо придумать тебе имя. Как насчёт Адама? – она усмехнулась. – Конечно, я не верю в бога и в Библию, но Адам и Ева звучит очень красиво. Ты согласен? Пёс проникновенно заглядывал ей в глаза, махал хвостом и, судя по всему, был полностью согласен. И в этот хмурый осенний день в мире стало на два одиночества меньше. Ева спасла Адама от голодной смерти на улице, а он её – от саморазрушения и чёрствости.