Я не буду смотреть на вас свысока. Я просто буду высоко.

Раннее зимнее утро было таким морозно-серебристым, что как-то по-особенному окутывало город. По-особенному не как туман, доставляя затхлый, влажный воздух в квартиры через приоткрытые форточки и по случайности открытые окна, а как леденящий ветер, который вовсе не морозит тело, лишь освежает ваши души, заставляя улыбнуться, искренне так, по-детски, обычному виду перед вашим домом. Вы улыбнётесь, а многие уже улыбнулись - те, кто рано встаёт, до зимнего рассвета. Она никогда не просыпалась так рано, хотя уже восемь утра и выходной день, но стоит тут часов эдак пять. Уже не греющий холодом, как раньше, а просто остывший, ветер своими сухими ладонями пытался украсть остатки чувств её онемевшего лица. Зачем она здесь, на краю этой пропасти, крыши-обрыва девятого этажа? Пытается привести свои мысли в порядок? Или же покончить со всеми проблемами разом? Многие сказали бы, что у этой девушки нет никаких проблем, которые могли бы сподвигнуть её на такой поступок. Она не смертельно больна, не живет на улице, недавно никто из родных не умирал, да и умирать-то почти некому. Всю жизнь у неё не было никого, кроме родной матери: именно из-за неё она не решалась на этот чертов шаг. Есть отчим, да, это тот, который алкоголик до мозга и костей. Он просто грёбанная мразь, которая лишь портит жизнь всем окружающим его людям. Но её мама всегда была сильной женщиной и могла поставить его на место, несмотря на то, что очень часто доходило до драк. Постоянные скандалы, ужасная вонь в квартире. Однако идти было некуда, — приходилось оставаться в этой однушке с алкоголиком-альфонсом, который всегда считал, что эти двое ему обязаны, и чем старше становилась девчонка, тем сильнее эти обязательства касались и её. Мама. Она защищала её всегда и от всего, лишь требовала взамен учиться, а девочка училась. С самого детства она привыкла, что кроме мамы не было никого, — не было пресловутых бабушек, когда мама уходила на работу, и поэтому она оставалась дома одна и часами напролет сидела на подоконнике и смотрела в окошко. Тогда ей было лишь три годика. Мама. Прошёл год с тех пор, как её не стало. Это было хуже, чем ад. Просто больно. Так больно, что хотелось разорвать себя на части изнутри и биться головой о стену, но мыслей о собственной смерти не появлялось. Сначала был настолько сильный шок, что три месяца она вовсе не говорила, а просто сидела и беззвучно плакала. Потом наступил момент, когда она взвыла нечеловечески. Девчонка билась в истериках, не могла спать из-за ночных кошмаров, если б не мамины подруги, которых было лишь парочка. Они помогали, очень. Это продолжалось долго, а потом она просто превратилась в серость. Знаете, такую маленькую лужицу, которую никто по осени не замечает, но и высыхать она не высыхает. Будучи раньше довольно импульсивным человеком, она стала столь безразлична ко всему, и это было не напускное, она на самом деле перестала обижаться и обращать на что-то внимание. Ей стало просто всё-рав-но. Начала много курить, хотя раньше не курила, казалось, что это хоть чем-то может занять от мысли о том, что вокруг одни лицемерные ублюдки. Сейчас же все вроде по-прежнему, но нет. Такое состояние обычно описывается словами: "как же все достало", однако оттенки это выражение может приобретать разные. Для этой девчонки вся жизнь превратилось в ярко-красное отчаяние, заполняющее её уже целый год, сейчас просто произошел взрыв. Нет, не истерика, истерик было много, когда ночами она орала в подушку от бессилия, сбивала костяшки на руках в кровь, от того, что молотила ими стену. За что? Кто знает, даже стены не знали ответов на её вопросы. Мне кажется, что я схожу с ума или же все, кто меня окружают, решили поиграть, поиздеваться и довести меня окончательно. Болезненный смешок отдается болью где-то в районе солнечного сплетения, и горькая ухмылка озаряет лицо девушки. Мне так хотелось пуститься во все тяжкие, но я не могу этого сделать. Просто не могу. Она была бы очень расстроена таким поведением. — Мам? Ты видишь? Даже сейчас я стараюсь тебе угодить. Не обижайся, но ты просто подавляла всех своим присутствием и меня тоже, но я не сержусь, когда вообще я могла долго сердиться на тебя? Хотя нет, я очень сильно сержусь на тебя! — Голос дрогнул и, сорвавшись на последнем слове, застрял прямо в груди. Она зажмурилась и закричала голубому куполу. — Ты, черт подери, должна быть рядом со мной! Ты обещала, что будешь помогать в трудную минуту! Так вот она, эта грёбанная минута! — Руки раскинуты в стороны, словно она нежится под солнцем, которого не было видно. Ногой топает, будто ребенок маленький. — Самая сложная минута в моей жизни, а ты? Где ты? Глаза девушки были полны влажной, солёной жидкости, которая была вот-вот готова скатиться по её онемевшему, покрытому красно-белыми пятнами лицу, но она подняла голову к небу и рассмеялась. Глупо так, как мы смеёмся с друзьями, когда очень больно падаем, запутавшись в собственных ногах, разбивая любимую чашку, и больно очень и чашку жалко, но так смешно, что не можешь остановиться. Именно таким был её смех. Но в таких ситуациях душу не переполняет отчаяние, а в её душе поселилось именно оно. Глупо и безрассудно так смеяться, когда ты стоишь на краю крыши. В этом месте не было где-то около метра той недооградки, которая была по всему периметру крыши девятиэтажного здания. Интересно, отсюда кто-то уже прыгал? На смерть или выжил? Тяжело дыша от такого приступа смеха, девушка провела ладонью вверх по лицу и, запутавшись пальцами в волосах, ощутимо потянула их. Мгновенье — и рука девушки с глухим шлепком ударяет её бедро, она теряет равновесие, но даже сама этого не замечает, ведь сейчас её интересует совершенно другое. Внизу. Все это время, пока она смеялась как сумасшедшая, за ней наблюдал какой-то мальчик лет десяти. Было трудно разглядеть его с такой высоты, но он определенно смотрел на неё. Что было в его глазах в этот момент? Презрение? Сожаление? Усмешка? Понимание или же наоборот? Она не видела его глаз, поэтому не могла ответить на этот вопрос. Это было именно то, чего она ждала. Знака или чего-то подобного. Знаете, как бывает, когда не можешь решиться на какой-то поступок и все ждешь и ждешь. И вот тот момент, сильнейший накал, но он ничего не сказал, не крикнул, даже не прошептал. Мальчишка лишь отвернулся и зашагал прочь. В моём сердце слишком много боли, я не знаю, откуда она берётся, и никак не могу понять, как же от неё избавиться. Мальчик, в душе я так боялась, что, когда ты уйдешь, никто не захочет меня спасти. Не бойся, мальчишка, я не буду смотреть на тебя свысока и желать плохого. Я просто буду высоко.

******************************

Он не был кем-то из тех, кто в детстве хотел стать героем, он был из тех, кто хотел, чтобы просто закончились ежедневные побои, которые устраивал ему отец. В то же время он никогда не думал о смерти, ведь насколько нужно не уважать себя, чтобы сдаться этим людям, сдаться этому грёбаному миру, который так и норовит съесть каждого, кто готов сдаться. В школе он появился со странным настроением. Ему не было интересно, прыгнула та девушка или нет, он знал, что она прыгнула, только не видел, скорее, его интересовало, почему она так смеялась. Смеялась, стоя на краю пропасти. — А ты слышал, что сегодня утром с крыши дома, который напротив твоего, спрыгнула девушка? — Вокруг парня собралась стайка одноклассников, да и не только, просто падальщиков-сплетников, которые готовы были разорвать его на части ради подробностей. — Не видел ничего? Ты же раньше всегда приходишь. — Ну, хоть видел тело? А полицию со скорой? — требовала какая-то белокурая девчонка. — Ничего такого, — сказал — как отрезал. А он ведь и вправду не видел ничего такого. Тела не видел, полиции и скорой тоже. Просто парень, наконец, нашел того, кого он смог возненавидеть больше, чем самого себя. Она заслужила. Он был тем, кто слышал, но ничего не сделал. Просто один человек падал, а другой просто прошёл мимо.