Старый дом

      Мальчик шёл под дождём. У него не было на это никакой явной причины. Просто почему-то не хотелось сидеть дома. Какое-то разъедающее, незнакомое чувство гнало его на улицу в эту плаксивую погоду. Он не знал, куда он идёт и зачем. Мальчик просто шёл, пряча лицо от крупных капель дождя. Они капали с капюшона прямо в глаза и задерживались на ресницах. Он моргал - и они стекали уже по мокрому лицу, капая с подбородка внутрь куртки и протекая холодными ручьями по телу. Мальчик шёл.       В голове было пусто. Там ровным счётом ничего не было. Он просто не осознавал, что произошло. Он отказывался это осознавать. "Друг" и "предательство" - слишком далёкие понятия, чтобы думать о них одновременно. Лучше уж вообще не думать. Просто не думать. Не забивать пустое пространство пустыми мыслями. Он не смотрел вперёд. Зачем? Впереди одно и то же - серый дождь. Бесконечно долгий, бесконечно серый. Все яркие краски осенних листьев, которые он так любил, застилала мутная пелена. Пелена, окутывающая всё вокруг.       Он не знал, куда шёл. Он не хотел этого знать. Синие глаза смотрели в тёмно-серый асфальт и серые лужи с отражением серого, тяжёлого неба. В кармане зазвонил телефон. Наверное, мама. Она что-то кричала ему, когда он уходил. Может, плакала. Кажется, просила его остаться. Наверное, зовёт домой. Мальчик не мог разговаривать. Он продолжал идти, смотря в никуда.       Он не знал, сколько прошло времени. Может, час, может, три, а может, всего лишь минута, растянутая нудным шумом дождя. Мальчик остановился и поднял голову.       Перед ним стоял старый дом.       Мальчик стоял и смотрел на него. Люди обходили его, ругаясь сквозь зубы, но он не замечал. Он думал, что он похож на этот дом. Ему казалось, что он приглашает его. Он медленно поднялся по ступенькам и застыл перед дверью. Тебя ведь тоже бросили? Он прикоснулся к тяжёлой деревянной двери. Она была тёплой. Он толкнул её, и она открылась.       Это действительно был очень старый дом. Наверное, его любили, но не сейчас. Здесь давно не было ни прежних хозяев, ни просто любопытных. Казалось, времени здесь не существовало. Ни души. Только тишина. Только мебель, покрытая слоем пыли. А в углу стояло фортепьяно.       Мальчик наконец пошевелился. Дом пригласил его и наблюдал за ним сейчас. Он не знал, как отнестись к неожиданному гостю. Он принял его с теплотой, но и с недоверием. Дерево под его ногами заскрипело. Мальчик направился в угол комнаты, туда, где стояло фортепьяно.       Он трепетно коснулся инструмента. Аккуратно открыл крышку. Нерешительно нажал на клавишу. Комната наполнилась чистым, нежным, немного уставшим звуком. Ля бемоль. Вздох. Мальчик сел за фортепьяно и начал играть.       Началось всё с двух аккордов. Они звучали нерешительно, словно сомневаясь в том, что они должны звучать. Резковатый блеск верхних нот, рассыпавшийся странным образом, и тихий бас. Гармонию нарушило стаккато. Снова тишина.       И снова звуки. Сначала тихие, потом всё громче. Одна рука твердит своё, вторая возносится всё выше. Торопливые два аккорда с акцентом, и ещё много, много таких, всё в кучу, быстрее, быстрее, громче - и недолгая пауза.       Меня начинало это интересовать. Кто мог зайти в мой дом в дождь, не испугаться и начать играть на фортепиано? Я подошла чуть ближе и продолжила слушать, наклонив голову на бок. Начинала литься причудливая мелодия, жалобная, но в то же время сильная, стоящая на своём. Мольбы сменились утверждением, осуждающим и укоризненным. Это были обвинения, они становились всё жёстче, пока не застыли на неуверенной, неловкой ноте. Я подошла ещё ближе. Я чувствовала музыку неизвестного пианиста, я слышала его дыхание, я видела его мысли.       Почему я? Почему именно я должен всё пережить? Почему не кто-нибудь другой? Почему именно сейчас? А почему кто-нибудь другой или не сейчас? Без этого нельзя? Почему? Почему всё не могло быть иначе? Мысли впитывались в старый инструмент. Он выдавал их в совершенно другой форме, вкладывая что-то своё. Недолговечные ноты таяли на глазах в тишине вокруг. Я просто боялся остаться наедине с ней, я играл, будто спасаясь от самого себя. Отчаяние перешло в слёзы. Тихий аккомпанемент витал вокруг, как облако. Сверкающие верхние ноты капали на пол и разбивались осколками, блёстками, впитывались в дерево. Мне казалось, что дому нравится. Мне почему-то казалось, что дом понимает меня.       Плач закончился. Я стояла, прикрыв глаза, не сбрасывая оцепенение до последнего. Только я хотела познакомиться с исполнителем, как звуки окутали меня снова. Робкое, тихое стаккато аккордов левой руки. Повторяется одна и то же всё громче... Добавляются верхние ноты, отголоски того плача. Звучит, как тишина. Со звуками, но всё же... Такая же грустная, немного давящая, но всё же родная, всегда царящая в этом доме. Потом она разлетелась. Не успела я опомниться, как снова посыпались обвинения, твёрже, сильнее, громче, последний выпад и бессильный, полный отчаяния крик, визг!       Мне казалось, что я сойду с ума. Пальцы бегали так быстро, что я просто задыхался, и морально, и физически. Голова просто взрывалась от мыслей. Они путались, сметались в один комок, сбивали меня с толку, я не понимал, чего хочу, о чём они, я просто играл, положившись на них... Вот уже последние такты. Ритмичный, но монотонный аккомпанемент, не попадающие в такт, но удивительно подходящие резкие аккорды в правой, потом - уже в третий раз - крик, долгий и громкий, всё выше и выше, заканчивающийся на нереальной для человека высокой ноте, замедление - и выдох...       Вместе с последним эхом в пустой комнате исчезло и то ощущение пустоты. Душа наполнилась новыми звуками - урчанием чёрной кошки. Всего лишь чёрной кошки, хозяйки дома.       - Привет, - улыбнулся мальчик. - Прости, что я без спроса. Кошка запрыгнула ему на колени.