Инквизиция в деталях

– На колени! Он слишком привык подчиняться этому голосу, хотя нечасто в нем звучали приказные интонации. Мишель, не мешкая и не оберегая себя, бухнулся к ее ногам, отчего колени и поясницу прошила вспышка боли. Он сжал зубы, сосредотачиваясь на холодных пальцах, скользнувших вдоль шрама на его лице, и боль смялась, схлопнулась, оставляя после себя легко переживаемый отголосок. – Ты давно служишь мне, шевалье, верой и правдой. И никогда ничего не просил в награду. Но я желаю тебя отблагодарить, – нетеплеющие пальцы пробежались по щеке, мазнули по губам, проследили твердую линию подбородка. – Ты не должен противиться моему дару, Мишель де Шевин. Она склонилась к нему, оказавшись так близко, как никогда раньше: можно было увидеть каждую ресничку, разглядеть малейшие складочки в уголках век, различить едва заметный огонек холодного любопытства на самом донышке зрачков. Испытующе глядя ему прямо в глаза, казалось, прожигая своим взглядом его душу насквозь, она поцеловала его. Холодная ладонь на его шее и жаркие губы на его губах… Она не должна была так поступать с ним. Он любил ее, видит Создатель, но не так, как любят женщину. И то, что она делала, было неправильно. Но Мишель не смел оттолкнуть ее, потому что приказ был однозначен и строг, ему оставалось только принимать эту муку, старательно убеждая себя, что это награда. Холодный изучающий взгляд, холодные ищущие руки, прохладная кожа, которой она прижимается к его разгоряченному телу. И только рот не изучал и не искал, а дарил наслаждение, жаркими поцелуями покрывая его лицо, шею и плечи. А потом она села на него, впуская его в свое лоно, и Мишель ошметками едва сохранившегося разума понял, что ледяная она только снаружи, а внутри – вся горит и плавится. И он горел и плавился внутри нее… «Селина», – против воли простонал он и проснулся. За окном занимался рассвет, обливая золотистым светом убогие стены бедняцкой хижины на краю Империи. Привычно скидывая остатки сна, бывший телохранитель Императрицы постарался как можно быстрее забыть свой еженощный кошмар. Он досмотрел его до конца только однажды – в самый первый раз, и с тех пор знание, которого он боялся и которое старательно гнал от себя, будило его на заре, не позволяя забыть. На самой границе сознания неотступно маячил ненавистный призрачный образ: холодная снаружи, горячая внутри... и ледяная в самом своем сердце. Бездушная.