Сонник

Спиной к стене. Так бежать будет некуда. Интересно, как я сейчас выгляжу со стороны? Сдавленно смеюсь, потому что это действительно глупо. Дуло пистолета упирается в висок. Я не знаю его марки, не вижу. Даже не знаю, как он вообще оказался у меня дома. Снимаю с предохранителя и опускаю палец на курок. Что я делаю, светлоокая Паллада, что я делаю? Ах да. Пистолет вжимается в кожу до боли, наверное, пуля пройдёт навылет. Грязно будет. Опускаю взгляд на ноги и громко вздыхаю. Сердце бьётся где-то в горле, а в голове что-то истерично ржёт и царапается с воплями о том, что у меня кишка тонка. Смеюсь сам. Действительно. Медленно и плавно спустить курок, иначе будет отдача и кто знает, куда улетит чёртова пуля.. Когда, интересно, я стал таким знатоком в обращении с оружием? Ладно. Грустно и страшно, и.. пусто? Нет, если я сейчас начну об этому думать, то ничего не получится. Прямо сейчас. Пока я ещё хоть на что-то способен. Закрываю глаза. Медленно.. плавно.. «Щёлк». С минуту по дому гуляет это странное эхо. Бегает, словно заяц по лесу, не задерживаясь нигде. Отражается от стены к стене и в итоге возвращается ко мне, поселяясь в голове. «Щёлк», ёбаное, блять, «щёлк».       - Сука. Опускаю руку с оружием вниз и скатываюсь по стене, оседая на пятки. Утыкаюсь лбом в колени и смеюсь. Сдавленно, немного заспанно и до ужаса, ДО УЖАСА, глупо. Это медленно перерастёт в истерику, помяните моё слово. *** Расскажите мне, где я достал деньги для того, что бы приехать. Хотя нет, не стоит, лучше напомните, как я узнал адрес. Интуитивно? Замечательно. Скребусь в дверь, медленно и громко, что бы она услышала. Интересно, что она скажет. Дверной замок щёлкает несколько раз (отвратительный звук, неужели теперь все щелчки будут вызывать у меня желание проблеваться?), медленно, как во сне, и дверь открывается. Пока думаю о том, как она открывается, левая рука уже наставляет пистолет на удивлённо раскрытые глаза. Поднимаю лицо и оттягиваю шарф. Зря, потому что она и так знает, кто я и зачем явился. Вижу в стёклах очков собственное отражение, что перекрывает зелёные глаза. Что там? Испуг, жалость, что? Хмыкаю.       - Я всё равно одна. Зайдёшь? Киваю. Почему бы и нет, в общем-то. Неужели мне нельзя поговорить с единственным человеком, который всю мою блядскую жизнь был на моей стороне. Она ведёт меня на кухню, сажает на скрипящий стул и заваривает чай. И всё это время я вижу только спину, едва видные за тканью пятнистой кофты лопатки и осторожно двигающиеся плечи. Грациозна и похожа на кошку. Она, наконец, поворачивается ко мне лицом и даёт в руки кружку. Горячая. Она смотрит на меня долгим, наполненным грустью взглядом и спрашивает, неужели больше никакого выхода нет. Я отвечаю, что нет. Что больше ничего нет. Она смеётся, тихо и проникновенно, садится напротив и заводит долгий разговор о погоде и людях. Я слушаю и отвечаю, когда она о чём-то спрашивает. Больше походит на монолог. Она вдруг замолкает и, поставив кружку на стол, берёт меня за руку. Я вздыхаю и говорю, что люблю её, на что она снова тихо смеётся и отвечает, что она тоже меня любит. Я замолкаю, пока её смех переходит из тихого хихикания в истерический хохот. В самый его пик она взрывается слезами, продолжая, однако, до боли сжимать мою руку. Решаю, что стоит и обнимаю её, на что она начинает плакать ещё сильнее и крепко обнимает меня в ответ. Это продолжается не так долго, как я ожидал. Просто в один момент я понимаю, что она уже не плачет. Её очки как-то оказались у меня в руках, а я сжимал их так сильно, что края вошли в кожу. Она отстраняется и трёт глаза. Извиняется (снова непонятно за что) и опять берёт меня за руку. Садится прямо, откидываясь на спинку стула и говорит, что уже можно. Улыбается, тепло и ярко, как умеет только она. Снятие предохранителя сопровождает тот же мерзкий щелчок. Мягко и плавно.. «Принцесса». Я один не услышал выстрел? *** Ладно, я ещё мог понять, как я нашёл квартиру в прошлый раз, но сейчас какая-то клиника. ОТКУДА. Я. ЗНАЮ. КУДА. ИДТИ? Но иду, как ни странно. Частник? Интересно. В окне горит свет. Сбиваю с ботинок снег на пороге и снова скребусь в дверь. На этот раз внутри что-то скрипит и грохочет. Да, лучше пусть так, чем щелчки. Рука опять успевает быстрее мозга. И с каких пор я умею так точно целиться промеж глаз?.. Он смотрит не на меня, на пистолет в моей руке и, подняв руку, устало трёт шею. Предлагает прогуляться, потому что у него дома мать и сестра. Пожимаю плечами и прячу оружие в карман куртки. Дверь закрывается, а я сажусь на ступеньку и жду. За дверью раздаются голоса. Видимо, мать ругается. Устало смотрю на собственные коленки, краем уха слушаю грохот за дверью и вдыхаю морозный воздух. Пробирает до самого нутра, словно лёгкие в момент порастают тонкими колючками инея. Это немного больно. Когда он выходит, я встаю и мы медленно двигаемся в неизвестную сторону. Поднимаю голову и смотрю на тёмное подёрнутое дымкой небо. Фонари тусклые и глупые, а их свет жёлтый и тоскливый. Достаю из кармана пачку сигарет, кажется, это красный «мальборо», зубами достаю одну и поворачиваю пачку к нему. Он усталым и привычным жестом ухмыляется и пальцами выуживает одну, зажимая её в губах. Перекусываю фильтр, чёрт бы побрал эту привычку, и меняю пачку на зажигалку. «Щёлк». Пламя на секунду согревает нос и кончики пальцев, впрочем, когда дым проникает в горло, всё тепло из тела выбивается, словно тараном. В голове позвякивает мерзкое щёлканье. Передаю зажигалку ему и выдыхаю дым сквозь нос. «Щёлк». Морщусь и стягиваю с левой руки перчатку. Изучаю ладонь, не появилось ли на ней чего-то нового, хотя и понимаю, что ничего нового появиться не может. Когда он протягивает мне зажигалку обратно, отнекиваюсь и прошу выбросить. Он пожимает плечами и выкидывает зажигалку в сугроб. Так спокойнее. Он источает ауру спокойствия, хотя я понимаю, что это просто усталость. Просто невероятная, вселенская усталость от всего, что окружает и окружало. Усталость всегда выходит из боли, чем больше и дольше ты её терпишь, тем более сильной и всепоглощающей твоя усталость будет после. Боюсь даже представить, что ему пришлось терпеть изо дня в день. Он вдруг усмехается и говорит, что немного рад меня видеть. Говорит, что это здорово, что мы можем вот так вот молча ходить и что бы при этом было так спокойно. Смотрю на его профиль, освещаемый только светом фонаря и хмыкаю. Здорово. Он вдруг сворачивает на какую-то детскую площадку, освещаемую одним лишь фонарём в дальнем её углу и запорошенную снегом. Стряхивает снег с какой-то карусели на пружине и садится на неё, поставив ноги на бортики. Кажется, это утка, хотя кто знает. Карусель скрипит и медленно раскачивается. Он докуривает, тушит окурок о голову карусели и кидает в сторону, после чего пихает руки в карманы и утыкается носом в шарф. Я стою напротив и слушаю, как размеренно скрипит карусель, как размеренно дышит он и как тихо шуршит снег. Он вдруг поднимает на меня голову и в глупом приглушённом жёлтом свете пирсинг в его губах блестит, как маленькие далёкие звёзды. Я смотрю в грустные глаза, сейчас походящие по цвету на небо над нашими головами: не поймёшь, то ли оно тёмно-зелёное, то ли тёмно-синее, оно просто тёмное, непонятного цвета и словно осклабившееся звёздами. Он весь похож на тусклую, пыльную звезду и мне вдруг становится жаль.       - Ты знаешь, как целуется человек, который знает, что через несколько минут умрёт? Качаю головой из стороны в сторону. И откуда, интересно, мне это знать. Сжимаю сигарету пальцами и выдыхаю дым в сторону. Он протягивает руку, хватая меня за свисающий шарф, и тянет на себя. Сухо, горько и немного холодно. Чем-то похоже на похмелье после долгой попойки. Пирсинг царапается и мешается, хотя комбо из ощущений довольно..неплохое? Когда он отстраняется, я устало выдыхаю, распрямляюсь и поднимаю голову к небу. Снова запихиваю сигарету в рот и отступаю на пару шагов назад. Когда дуло пистолета нацеливается на его лоб, он засовывает руку обратно в карман и немного поднимает плечи. Устало улыбается, прикрывает глаза и одними губами шепчет: «Спасибо». Я снова не слышу выстрел. *** Сюда приезжать не было смысла совсем. Я опять иду, полагаясь на странное чувство знания, и оно опять не подводит. Почему-то. Она открывает дверь долго, невероятно долго, словно перед нею находится камень, который она должна сдвинуть. И всё это - почти беззвучно. Она немного уставшая, немного расстроенная и потрясающе кудрявая. Сочащийся в парадное окно белый свет отражается в её глазах, делая их янтарно-медовыми. Запоздало понимаю, что мы просто молча смотрим друг на друга и протягиваю в её сторону руку с оружием. Слежу, как удивлённо вздёргиваются брови. Впрочем, выражение её лица тут же меняется с удивлённого на сочувствующее. Она поворачивает голову и громко говорит вглубь комнаты что-то милое и отвлекающее, просит не выходить из спальни и продолжать дело, которое они, несомненно, начали делать задолго до моего прихода. Мне щемит в груди, потому что её в этом списке быть не должно. Она поворачивается, жмурится, солнечно-тепло улыбается и говорит, что она всё понимает. Открывает глаза, из которых словно льётся мёд и тихо нараспев говорит, что ей очень-очень жаль, что всё именно так, но она всё равно мною гордится. Я на секунду прикрываю глаза, подавляя желание сдаться её всепрощению и, медленно выдохнув, спускаю курок. *** А вот это я точно делаю зря. Пожалуй, я действительно вдруг думаю, что поступаю неправильно. Какая ирония. Я не помню, как оказался у этой двери. Понимаю, что всё равно ничего уже не изменю, вздыхаю и осторожно стучусь в дверь. «Щёлк». Прячу лицо в шарф и сжимаю зубы. Вечереет, хотя я не уверен, что сейчас вечер. «Щёлк, щёлк, щёлк». Дверь отворяется, а я не нахожу в себе сил поднять глаза. В этот раз рука плотно прижимает оружие к животу, и я чувствую каждый выступ на нём даже сквозь ткань кармана. Меня приглашают зайти, но я качаю головой, чувствуя, как пересохло горло. Хмыкаю, смотря на носки своих же ботинок и предлагаю прогуляться. Он растерянно молчит, после чего соглашается и просит немного подождать. Киваю и прислоняюсь спиной к стене. Дверь тяжело закрывается. В этот раз слушать что за ней происходит не хочется, поэтому я закрываю глаза и жду. Так лучше. Здесь тепло, значительно теплее чем там, откуда это всё началось, но снегопад липкий, мокрый и гадкий. Если бы снег не был таким гадким, я бы отметил, что сейчас замечательная погода, но.. Я ненадолго прикрываю глаза и думаю, что лучше бы всё это уже закончилось. Вокруг что-то шуршит, наверное, снег, и я чувствую, как реальность медленно ускользает от меня. Как рыбка из мокрых рук. Но, открыв глаза, обнаруживаю, что ничего не изменилось. Становится тоскливо, но дверь распахивается и он быстро шагает мимо меня. Отлипаю от стены, топая следом. Мокрый снег летит в глаза, мешаясь и мешая думать. Однако я покорно иду следом. Мы молчим, но совсем недолго, потому что он вдруг спрашивает, известно ли мне о странных убийствах, которые показали по телику. Я закуриваю и отвечаю, что не смотрю телик, лаконично не отвечая на, собственно, вопрос. Он хмурится и повторяет. Я молчу. Долго, почти минуту, даже заставляю его нервно оглянуться пару раз, а потом медленно выкладываю все карты. Сигарета тлеет, обиженно дымит, словно злится, что её оставили без внимания. Он останавливается почти сразу же. Я поднимаю на него глаза и наблюдаю, как меняется выражение в его взгляде. От удивления к злобе через неверие и недоверие. Он говорит, что я полный придурок, если думаю, что эта шутка была смешной. Я пожимаю плечами, перекусываю фильтр и наставляю на него пистолет. И снова. Удивление, неверие и злость. Он делает шаг ко мне и хватает за шарф, каким-то образом зная, что я не выстрелю. Я чувствую, как дрожат у него руки, скорее всего от злости, и прячу оружие обратно в карман. Смотрю в глаза, полагая, что если бы взгляд умел убивать, меня бы уже пару сотен раз проткнуло острыми ледяными иглами. Смеюсь, пока он не встряхивает меня и не шипит в лицо, спрашивая, знаю ли я, что за хуйню творю. Снова смеюсь и спрашиваю, знает ли он, что никто так и не попросил не стрелять. Что никто не сказал мне, что я поехавший псих и не кидал в меня стулья, чтобы защититься. Он вдруг меняется в лице, словно я только что всадил нож ему в сердце, и утыкается лбом мне в плечо. Дрожит, как осиновый лист на ветру, но я стараюсь не думать о том, что происходит. Просто выброс адреналина, просто замёрз, но только не о том, что происходит. Мягко глажу его по голове, называю самым забавным прозвищем из всех, что ему когда-либо присваивали, но которое, кажется, идёт ему больше других. Он вскидывается, больно ударив меня головой по подбородку, и снова называет придурком. А потом мы смеёмся. Коротко и отрывисто, в книгах подобный смех назвали бы лаем. Наверное, сторонний наблюдатель сказал бы, что мы поехавшие. Это нервное. Когда он отходит на несколько шагов назад, мне вдруг становится тоскливо. Всё действительно так и, увы, иначе уже быть не может. Он долго молчит, просто стоя напротив меня. Потом поднимает почти остывшие, почти забывшие недавнюю злобу, глаза и тихо говорит, что я могу сделать то, зачем приехал. Я молча наставляю на него оружие. Давлюсь желанием закрыть глаза и промазать, что бы там осталась последняя пуля, одна-единственная, которую я берёг для себя. Это страшно, отвратительно страшно, но почему я ощущаю это только сейчас?! Руку сводит мелкой судорогой, и я неожиданно резко спускаю курок. «Прости». Отдача бьёт в руку и голову, голос внутри головы снова взрывается истеричным смехом. *** Я утыкаюсь лицом в снег и топлю его горячим дыханием и слезами. Мороз колется, забивается в нос, рот и под кожу и в звенящей после выстрела тишине слышен только мой бессильный и бездарный хрип да тихое шуршание тающего снега. Всё закончилось. Всё. Нервно вздрагиваю и поднимаю голову. Шарф летит прочь, а я чувствую, как обжигает кожу руки холодное железо. Губы что-то шепчут в звенящий льдом воздух, пока я прижимаю дуло пистолета к виску. Это впервые так больно. Впервые так тянет внутри, словно всё моё существо превратилось в чёрную дыру и сейчас медленно затянет в себя этот мир, эти эмоции и эти воспоминания о тех немногих людях, которые были достойны, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО достойны того, что бы быть и что бы остаться в чьей-то памяти. Я не знаю, почему всё сложилось именно в такой расклад, почему всё происходит именно так и как до этого вообще дошло. Единственное, что я знаю, это то, что выстрела мне уже не услышать.