Когда угасли силы

Он заболел уже давно. Когда тебя рвут на части, чувствуешь сначала адскую, ни с чем не сравнимую боль, а потом только пустоту. Он пытался бороться, держался из последних сил. Продолжал нагло ухмыляться и издеваться над окружающими, но во взгляде уже не было ничего, кроме бесконечной усталости. Продолжая существовать в доме брата, он прекращал жить, некогда великий воин угас, оставив слегка дымящиеся угольки. Болели старые незаживающие раны. Если бы не забота брата, то он бы уже давно умер где-нибудь на руинах своих замков. Ему часто это снилось. Он видел потемневшие, покрытые мхом старые руины, чувствовал порывы холодного ветра и первые тяжёлые капли дождя. Он всегда садился, прислоняясь изрезанной рубцами шрамов спиной к холодному кирпичу и кутаясь в потрёпанный грязно-белый плащ. Против воли горло перехватывал спазм, слёзы неконтролируемо текли по впалым щекам. Каждый раз после таких снов он долго ходил потерянный, где-то в своих мыслях. Бледные губы шептали слова - много слов - словно заклинания, которые смогли бы вернуть воина к жизни. Но всё было тщетно. Потом появился он. Пришёл, серьёзно посмотрел в глаза и произнёс: "Расскажи мне о моём прошлом". Тогда воин впервые за долгое время всколыхнулся, проявил интерес к жизни. Глаза этого парня – голубые, со знакомым небесным блеском – всколыхнули в нем память о той, которую он надеялся забыть. Той, которая была его сердцем. Тогда он, не сдержав вмиг натянувшихся нервов, сорвался, накричал на парнишку, прогоняя его прочь из дома Германии. Он не верил, не мог, не хотел верить, что нет на свете его Кёнигсберга, есть только этот голубоглазый паренёк - Калининград. После его ухода он закрылся в своей комнате и достал старый плащ, который так часто видел во сне. Погладил рукой грубую ткань и, накинув на плечи, как в старые времена, вышел из дома. - Иван, мне нужно на свои территории. - У тебя их давно нет, - тяжёлый взгляд русского смерил фигуру, закутанную в плащ. - Прошу тебя, - остатки былой гордости колыхнулись было в груди, но оказались подавлены. Не до того. - Так и быть. Ты больше не представляешь никакой угрозы, - высокий мужчина шагнул в сторону, пропуская воина, и скрылся где-то на бескрайних просторах своей страны. Кивнуть в благодарность, не поднимая взгляд, пройти вперёд. Шагнуть на землю, которая раньше была твоей. Нет, не так. Землю, которой был сам. Которая пропитана его кровью, его слезами, которых никогда не видели враги. Преодолев внезапно сильную боль в сердце, он пошёл вперёд, сгорбившись и сжимая до побелевших костяшек плащ на груди. Всё вокруг прикрыто чужим запахом, чужой энергией. Каждой клеточкой кожи он чувствует это. Но его помнят. Старые деревья, «последние солдаты Вермахта», приветственно взмахивают ветками, жухлая осенняя трава ласково гладит истоптанные сапоги. Он стар и чувствует себя изношенным. Всё, что помнит его, тоже чувствует это. Они долго не виделись, но теперь... Идти можно и закрыв глаза – он знает дороги наизусть, каждый поворот и изгиб давно заросших троп ему известен. Шаг за шагом, как во сне, он дошел до остатков крепостной стены, до сохранившегося угла. От него осталось всего ничего: полтора метра в высоту да пару метров в длину - следы былого могущества мощного укрепления. Кирпич крошился, стоило чуть сильнее нажать на него пальцами. Воин посмотрел на привычно серое небо. На лицо упали первые капли дождя, словно он опять очутился в своём сне. Из-за порывов ветра он плотнее запахнул плащ и сел на траву, прислоняясь к остаткам стены. Она защищает его от холода. От всего, что его сейчас тревожит. Воспалённые от недосыпа глаза устало закрылись. Вокруг темно, но тепло. - Поднимайся, старая Европа! - напевает рядом кто-то. Совсем юный и такой знакомый голос... - Настало время просыпаться, старый мир... Гилберт, Гилберт, смотри! Воин открывает глаза. Первое, что он видит — голубое безмятежное небо с редкими пушистыми облаками. Повернув голову, он видит цветы и бесконечные цветущие холмы. Рядом собирает цветы светловолосый парнишка лет восьми. - Запад? - ребёнок оборачивается к нему и смотрит ясными голубыми глазами. - Я только что подумал, брат... Я всегда теперь буду твоим защитником! - радостно сообщает он и ложится рядом, пихая Гилберту под нос букет полевых цветов. - А то вот так уснёшь в поле, и никто тебя не защитит кроме меня. Пруссия удивлённо улыбается куда-то в букет, вдыхает нежный аромат. - Спасибо, брат. - Ребята, ну вас ни на секунду нельзя оставлять одних! - откуда-то сзади доносится возмущённый девичий голос, но чувствуется, что эта серьёзность напускная, и девушка улыбается. Гилберт приподнимается на локтях и оглядывается. - Лизхен, мы же никуда не делись. Она упирает руки в бока. - Всё равно. Я переживаю. Людвиг смеётся - Кёнигсберг выглядит забавно, когда дуется, и Гилберт не может удержать весёлого смеха. Немного погодя к ним присоединяется и сама Лизхен, не в силах удержать веселье. Серые дни последних десятилетий кажутся дурным сном. Может, они и были сном? Прусс замолкает, задумчиво глядя вдаль. Значит, ему всё приснилось? И объединение с подросшим Людвигом, и две мировые войны, и... Он протягивает руку и касается запястья Лизхен. Та смущается и отводит взгляд. Она осязаемая, настоящая. Все остальное не имеет значения. Он теперь с теми, кого любит. "Сегодня в области сильный дождь, высокая вероятность шторма. Просим всех по возможности не передвигаться на автомобилях во избежание аварийных ситуаций..." Люди привычно спешили спрятаться под крыши. По земле рассыпались мелкие капли, через минуту превращаясь в настоящий ливень. Потемнели старые кирпичи. Только одному воину было всё равно. Он не чувствовал холода, не чувствовал воды, хотя одежда уже давно насквозь промокла. Капли дождя стекали по щекам, словно слёзы. Хотя кто может точно сказать, плакал ли он в тот момент?.. Его тело становилось всё более призрачным, исчезая в этом дожде и темноте подступающей ночи. В руке он крепко сжимал крест, подаренный ему братом. И чудилось ему, что на небе нет ни единого облака, и вокруг цветут цветы. Воин нашёл могилу в своей колыбели. Старые руины стали достойным надгробием. На следующее утро в одной из газеток мелькнула новость об исчезновении старых руин, но горожане только пожали плечами: мало ли, что привидится этим журналистам. Когда непогода рассеялась, на месте старых руин остался лежать, поблёскивая в лучах утреннего солнца, крест Людвига.