Drawn To You

Айзек осознаёт свою гомосексуальность, когда впервые ввязывается в отношения. Это прозрение снисходит на него в не самый удачный момент – Эрика сидит у него на коленях, – но что поделаешь, прозрения не всегда являются нам в подходящее время. (Эрика, набрав тем баллы в личном чарте симпатий Айзека, в ответ лишь чуть хмурится и говорит, что это большая потеря для всех девушек старшей школы Бикон-Хиллз. Потом она, правда, баллы теряет, потому что требует предоставить ей видео их с Дереком секса, если тот когда-нибудь произойдёт.) К счастью, несколько недель, предшествовавшие этому неприятному инциденту, позволили Айзеку составить некоторое представление о том, как вести себя в нормальных отношениях. Правда, он твёрдо уверен в том, что жестокости при поцелуях обычно бывает чуть меньше, чем с Эрикой, а также в том, что всякие оборотнические дела за «время наедине» обычно не засчитываются. А ещё в том, что когда дело принимает интересный оборот, когти стоит держать при себе. Но перед тем, как волноваться о чём-то подобном, ещё нужно понять, что ему, собственно, нравится. Он сразу же к этому приступает, напропалую заигрывая с Дэнни в раздевалке после практики. Дэнни – очевидный выбор, и у Айзека хорошее предчувствие по этому поводу. С Дэнни всё очень просто: он точно гей, он обо всём знает, он достаточно остроумен и благоразумен, чтобы с ним не стало скучно. А от улыбки Дэнни и его ядовитых шуточек у Айзека по спине бегут мурашки. Но, к сожалению, эти улыбки и шутки всегда направлены на Джексона, поэтому Айзек вынужден отправиться на поиски другой жертвы. Сам Джексон точно не вариант: он натурал и засранец, а на тот случай, если внезапно решит, что не хочет иметь ничего общего с девушками – заранее отдан Дэнни. Дерек слишком суров, Бойд – расчетлив, а Скотт глуповат, не говоря уж о том, что не признается в своей гомосексуальности, пока его в это не ткнут носом. Так уж повелось. А вот от Стайлза Айзек слышал парочку не особо-то гетеросексуальных фраз, поэтому выбирает кандидатом номер два именно его. Айзек знает, что, прежде чем Стайлз сможет хотя бы взглянуть в его сторону без желания пристрелить, ему придётся постараться. Начинает он с простого: Стайлз роняет свой скоросшиватель в холле, его бумаги разлетаются по полу, и Айзек помогает их собрать. Стайлз кидает на него подозрительный взгляд, но всё равно благодарит за помощь, поэтому Айзек засчитывает это как победу. У Стайлза много плюсов: он умный, разговорчивый, весёлый, но абсолютно несобранный. И это даёт уйму возможностей побыть ему полезным. Айзек даёт ему четвертак на ланч, когда у того не хватает денег. Одалживает учебник по истории, когда Стайлз оставляет свой дома. И, возможно, именно Айзек ломает начинку стайлзовского джипа, чтобы потом весьма убедительно его починить. На войне, как говорится, все средства хороши. Стайлз срывается именно после последнего… инцидента. – Окей, Майкл Лэндон, что ты задумал? – вопрошает Стайлз настойчивым тоном, огибая джип, чтобы оказаться с Айзеком лицом к лицу. Просто небо и земля по сравнению с благодарностями, которые он изливал буквально минуту назад. – Что Дереку от меня понадобилось на этот раз? Айзек изображает святую невинность. – Что? Дерек… Он не… Я просто увидел, что тебе нужна помощь! – говорит он, тыкая в сторону капота испачканной в машинном масле рукой. – Дерек научил нас парочке трюков на подобный случай, поэтому я знаю, что делать. Вся история. – То есть, именно в тот день, когда моя детка решает накрыться, Айзек Лейхи, на все руки мастер, абсолютно случайно проходит мимо и абсолютно случайно знает, как её починить? – Стайлз прищуривается. – Ты же не думаешь, что я на это поведусь? – Ну… Может, у тебя просто выдался удачный день? – предлагает Айзек, но в ответ получает лишь приподнятую бровь и вздыхает. – Ладно, ты поймал меня с поличным. – Я так и знал! – радостно выкрикивает Стайлз, абсолютно очаровательно вскидывая кулак в победном жесте. – Итак, во что же вы умудрились вляпаться в этот раз? Служба Стилински по вытаскиванию оборотнических задниц из неприятностей готова взяться за ваше дело, если Дерек пообещает не торчать у меня под окнами сутки напролёт. Айзек оглядывается через плечо – ученики вокруг них разбредаются по своим машинам, переговариваясь. – Ты не против, если мы обсудим всё где-нибудь в другом месте? – спрашивает он, кивая в сторону стоящего буквально через две машины от них Гринберга. Стайлз улавливает мысль сразу же и забирается на водительское сидение, а когда Айзек застывает, сжав дверную ручку пальцами, похлопывает по пассажирскому. Стайлз без умолку болтает, а Айзек вертит тумблер радио, кидая Стайлзу полуулыбки каждый раз, когда тот оборачивается в его сторону. В его способности заполнять тишину есть что-то такое, что Айзеку ужасно нравится. Конечно, часть его болтовни – чушь собачья, но чувства юмора и некоторых весьма точных наблюдений о стае у него тоже не отнять. Айзек и не знал, что Стайлз уделяет им так много внимания. Через какое-то время они сворачивают на узкую грязную дорогу, по которой никто никогда не ездит, и паркуются. – Итак, пришло время суперсекретных волчьих дел. Что случилось? Опустив взгляд на свои руки, Айзек делает вид, что его ну очень занимают собственные ногти. Он уверен, что Стайлзу будет комфортнее, если он не станет сильно напирать. Перестать притворяться стеснительным можно и позже, сейчас же лучше всего придерживаться этой стратегии. – Ну, это не… Это не связано со стаей. И не суперсекретно. Ну, может, всё же чуточку секретно – ты же не в курсе, – тихо говорит он, решаясь поднять взгляд и чуть нервно улыбнуться. – Стоп, не связано со стаей? И секретно? О Господи, ты же не притащил меня сюда, чтобы убить?! – Стайлз прижимается спиной к двери и смотрит испуганно, поэтому Айзек берёт его за руку. – Нет! Нет, я не хочу тебя убить, я просто… Я… Я раздолбал твою машину, чтобы потом починить. И, может, поговорить с тобой. Наедине. Потому что, – Айзек нервно сглатывает, неожиданно для самого себя понимая, что нервозность наиграна только на половину, – потому что, знаешь… Стоп, а ты в курсе, что мы с Эрикой больше не вместе? – Да, – тянет Стайлз. – Стоп, ты же не был со мной таким приветливым в надежде, что сможешь поплакаться мне в плечо? Потому что плечи у меня, знаешь ли, слишком костлявые для таких дел. Айзек не в силах сдержать смех, и Стайлз в ответ по-настоящему улыбается. – О да, – говорит он, – мой юмор идёт в сравнение только с моей сексуальностью. – Именно так, – соглашается Айзек, и на лице Стайлза проступает понимание. – Подожди-ка секундочку, – говорит он, окидывая Айзека недоверчивым взглядом. – Это что, из той же серии, что и… и… и учебник по истории, а потом ручка, и ещё тот Сникерс, и мелочь? Ты сделал моей детке больно, чтобы за мной приударить?! Айзек кивает. – Мудло ты коварное! Тебе повезло, что я не выпихнул тебя из машины, чтоб ты пешком до дома пёрся! – потом Стайлз бормочет что-то о тупых оборотнях, и дня не способных прожить, не выкидывая всякие идиотские штуки для привлечения его внимания. – Это отказ? – Айзек почти задерживает дыхание. – Нет, это согласие, – отвечает Стайлз всё ещё обвиняющим тоном, но снова улыбается. – Но если ты ещё хоть раз попытаешься навредить моей детке, я позволю ей отомстить тебе любым угодным ей способом. Айзек соглашается и притягивает его к себе за воротник рубашки. Машина с места не двигается ещё долго.

***

Стайлз-и-Айзек – это хорошо. Стайлзу есть, с кем поболтать, и больше нет причины ныть о том, что ему не с кем перепихнуться. У Айзека есть собеседник вне стаи, и ему больше не одиноко. Они подходят друг другу. Дерек бесится, Скотт тоже, а Эрика смеётся до слёз, когда ее появление впервые спугивает Стайлза с колен Айзека. Но со временем всё успокаивается, и никто не может отрицать, что эти отношения идут на пользу им обоим. По крайней мере до одной ночи через четыре месяца, когда шериф уезжает из города на конференцию. Айзек и Стайлз впервые попробовали спать в одной кровати, и им понравилось. Занялись сексом, привели себя в порядок – и сразу на боковую. Никому не надо тратить время на дорогу. Они засыпают вместе, переплетая конечности, а с утра отправляются в школу. Неплохой ритуал, особенно учитывая то, что они до сих пор не могут насытиться друг другом. Ничего плохого не происходит до пятой ночи. Они делают всё как обычно: домашка, Скайрим, постель. Айзек засыпает с улыбкой на лице сразу после Стайлза. Просыпается же он в холодном поту от чьих-то невозможно громких криков, и крутит головой, ища… – Стайлз! Стайлз, успокойся, прекрати кричать, что случ… Стайлз делает глубокий вдох, плотно сжимает губы и бьёт Айзека по руке, когтистой и покрытой кровью. Кровью Стайлза, у которого на бедре, там, куда Айзек перед сном опустил ладонь, четыре глубоких царапины. Какого чёрта… Что ему такого приснилось? Через секунду он вспоминает: кошмар, в котором он свернулся в углу калачиком, сжимая кулаки в попытке не плакать. – Звони в блядскую скорую помощь, звони Дитону! Господи, Айзек! – Стайлз хватает его за другую руку, настолько сильно, что у рыщущего по ночному столику в поисках телефона Айзека начинает ныть запястье.

***

Айзек совсем не удивляется, когда Стайлз бросает его через две недели. Всё проходит мягко, с извинениями, и решение абсолютно рационально, только вот легче от этого не становится.

***

После этого Айзек проводит много времени в особняке Хейлов. Тот всё ещё в ужасном состоянии. Ни Питер, ни Дерек не попытались отстроить его заново или снести окончательно. Наверное, и то, и другое было бы очень непросто. Если бы дом починили, им бы либо пришлось жить в переполненном не самыми приятными воспоминаниями месте, либо продать последнее, что оставалось от их семьи. Снос же мог оказаться ещё хуже. Поэтому дом всё ещё стоит: опустевшая развалина в лесу, переполненном магией и жестокостью. Так что нет ничего удивительного в том, что Айзек ходит туда, чтобы самозабвенно предаваться грусти. Даже сам он не может отрицать, что именно этим и занимается. Сидит на обугленных ступеньках и вспоминает, как впервые пригласил Стайлза на свидание; как Скотт изменился в лице, когда обо всём узнал; как Стайлз сжимал его руку, болтая за ланчем с Эллисон. Упивается тоской, пока не доходит до состояния, в котором хочется лишь свернуться на полу в калачек и проспать несколько дней кряду. Ноет сам себе о том, как разрушает всё, к чему прикасается. Пытается держать спину прямо и оставаться сильным, но в итоге всё заканчивается покрасневшими глазами и раздражением от бесполезных попыток не сорваться. И, конечно же, Питер Хейл находит его именно в таком виде – с удачей Айзек в последнее время не на короткой ноге. Каким-то образом во взгляде Питера на него одновременно мешаются сочувствие, жалость и снисхождение. – Так вот куда ты постоянно пропадаешь. Ну и местечко выбрал, скажу я тебе. Никто и не додумался искать тебя здесь. – Я был тут все время, – говорит Айзек, и то, что его голос звучит, будто он только что плакал, а Питер всегда такой собранный – абсолютно нечестно. – Давай, вставай, – вздыхает Питер, протягивая ему руку. – У тебя полно дел. – Ничего подобного, – игнорирует последнюю фразу Айзек. – Школа, Айзек. Все сочтут тебя жалким, если ты там не объявишься. – Все считают меня жалким уже шестнадцать лет, – пожимает плечами, – ещё один день ничего не изменит. – Ты ведёшь себя нелепо. – Я подросток-оборотень, мне, думаю, можно. – Да как хочешь. – Питер закатывает глаза. – Но давай уж составлю тебе компанию, нечего одному меланхолить. Всё ещё страдаешь по этому мальчишке Стилински? Представленное таким образом, это звучит ещё более жалко, и Айзек Питеру так и говорит. – Ага, – отвечает тот, – но ты всё равно расскажи. И он рассказывает. Рассказывает о тех моментах, когда Стайлз был особенно милым, о том, каким виноватым и одиноким себя чувствует. Питер сочувственно вздыхает во всех нужных моментах и не притворяется, что ему есть дело до того, вместе Стайлз с Айзеком или нет. Айзек это ценит. После того, как он замолкает, они сидят в тишине, наблюдая за садящимся солнцем через дыры в стене. – Знаешь, – говорит Питер, когда небо становится совсем оранжевым, – Дерек понимает, что такое потерять кого-то из-за того, что вне твоего контроля. В его случае, конечно, потеря была намного хуже, но он всё равно понимает. Айзек поворачивается ко всё ещё смотрящему на солнце Питеру и ждёт, пока тот продолжит. – Он хотел, чтобы мы от тебя отстали. Когда у него что-то случается, он предпочитает оставаться в одиночестве и решил, что тебе стоит предоставить то же право. – Тогда что ты здесь делаешь? Он уже и не ждёт ответа, когда Питер всё же заговаривает: – Мне никогда не нравилось страдать в одиночестве.

***

Всё меняется к лучшему. Время, как любит говорить Питер, лечит раны. Одна из тех банальностей, что он выдаёт, когда они проводят свои вечера на ступеньках в особняке Хейлов. Иногда Айзек приносит клюшку для лакросса, кидает мяч в стену и ловит его, снова кидает и снова ловит. Питер же как-то берёт с собой тетрадь и ручку. Айзек восхищается его рисунками, и тетрадь с ручкой становятся константой. Иногда они разговаривают. Иногда – нет. Иногда один из них говорит что-то, что заставляет другого закрываться в своей раковине, но ни один из них за её створки не подглядывает. Их общение не всегда просто и не всегда расслабляет, но они всё равно всегда приходят друг к другу.

***

Двадцать шестое сентября выпадает на пятницу. Айзек забредает в старый дом около пяти, перекинув через плечо сумку для лакросса и насвистывая. Питер уже сидит на ступеньках с улыбкой на лице. А потом картинка разваливается, когда лицо Питера сморщивается, и тот достаёт из кармана платок, чтобы чихнуть в него. После всё его тело содрогается, и он жалостливо шмыгает носом. – Я думал, что оборотни не болеют, – говорит Айзек. Он рыщет в сумке в поисках “Сунафеда”, который таскает за собой ради проформы, и кидает его Питеру, когда находит. – Я уверен, что тут всё дело в воскрешении. Может, определённые привилегии оборотней теряются после смерти, – отвечает тот. Говорит недовольно и в нос, и Айзек протягивает ему свою бутылку воды, чтобы запить таблетки. – Спасибо. – Всегда пожалуйста. – Айзек садится рядом с ним. Лоб Питера покрыт потом, и на таком близком расстоянии Айзек чувствует, как тот дрожит. – Ты когда-нибудь болел раньше? Питер качает головой и высмаркивается. – Никогда. У меня имм… У меня была иммунная система, как у Геркулеса. – Теперь моя очередь заявлять, что ты себя нелепо ведёшь, – говорит Айзек и тянет его за руку. – Иди домой. Проспись. Залей в себя с утра апельсинового сока. – Хотя бы составь мне компанию по пути. – Ладно. Но только потому, что ты вернёшься сюда через десять минут, если я этого не сделаю. – Твоя правда, – соглашается Питер, подхватывая рюкзак Айзека. – Пой… Он снова чихает, кашляет, а затем продолжает: – Пойдём? – Пойдём. Дома Айзек обнаруживает у себя в рюкзаке один из рисунков Питера. На нём – его собственное смеющееся лицо. Он запихивает листок в свой скоросшиватель, чтобы не потерять.

***

Через месяц Питер запихивает клочок бумаги в пиджак Айзека, когда они выходят из особняка. Это снова его портрет, на этот раз грустный. Айзек помнит тот день. Питер рассказывал о большой дружной семье, что была у него до пожара, а Айзек рассматривал свои ногти и отчаянно старался не завидовать. Он таскает рисунок за собой в кармане. Когда он снова вытаскивает его, оказывается, что сгибы уже протёрлись, а часть чернил сошла. Так ему нравится больше. Он показывает Питеру, и тот соглашается, что порванным и заношенным Айзек выглядит лучше.

***

Через две недели Айзеку достаётся рисунок его улыбающегося, водящего большим пальцем по нижней губе, чтобы смазать оставшийся на ней шоколад. На следующий день Питер приносит им обоим батончики «Три Мушкетёра». Они говорят о зиме и о том, как холодно становится, и Питер предлагает Айзеку переместиться к нему в квартиру. – Там намного теплее, чем здесь, – говорит он, поёживаясь для пущего эффекта. – В любом месте с четырьмя стенами теплее, чем здесь, Питер, – отвечает Айзек, но всё равно собирает свои вещи. Ехать недалеко. Айзек стягивает ботинки и сворачивается в клубок на небольшом диване сразу же, как только заходит внутрь. Он знает, что Питер не будет против. – У тебя уютно, – говорит он. Небольшие комнаты не кажутся такими тесными, как должны бы, а беспорядок заставляет квартиру выглядеть обжитой и домашней. Намного лучше, чем в трейлере, который они делят с Дереком. – Рад, что ты так думаешь, – отвечает Питер, уже разогревающий на кухне в микроволновке молоко для какао. – С мятой или без? – Без. Особенно если ты добавишь зефир. – Ты меня за кого принимаешь? За Дерека? – фыркает Питер. – Какой смысл пить какао без зефира? Про зефир они говорили ещё месяц назад, и Айзек почти уверен в том, что именно он сказал про отсутствие смысла. Он и не думал, что Питер запомнит. Питер возвращается в комнату и протягивает ему кружку, а затем садится рядом, внаглую пропихивая под него ноги. Диван такой маленький, что между ними совсем не остаётся свободного пространства. – Без мяты и с зефиром, как заказывал. – Питер отхлёбывает из своей чашки, а затем бросает взгляд на Айзека и тянется к скетчбуку. – Замри так, да, именно так. Нет, сделай глоток. Не меняй выражения лица. Айзек подчиняется. Его колени задевают Питера, пока рука того порхает над бумагой. Он никогда не понимает, что чувствует, когда Питер его рисует. Большую часть времени он просто этого не замечает. Питер может быть очень скрытным, когда того хочет, и, по его словам, мелкие чернильные наброски не занимают много времени. Да и к тому же Айзек не видел, как тот делает хотя бы один из тех портретов, что отдал ему. Но в те редкие моменты, когда он всё же замечает процесс, он старается почти не шевелиться, позволяя Питеру сосредоточиться. Элементарная вежливость. А может, понимает Айзек, он делает это ради той небольшой ухмылки, что проскальзывает на губах Питера, когда рисунок получается хорошо – кажется, что тот еле сдерживается, чтобы не подпрыгнуть и не пуститься в победный танец. Он в такие моменты очень отличается от себя обычного, саркастичного и сухого. Правда, Айзеку нравятся оба варианта. Это напоминает ему о том приливе адреналина, который он получает, когда использует свои новые возможности на поле для лакросса. Несмотря на то, что Питер просто дурачится, Айзек всё равно практически видит пульсирующую под его кожей энергию. Айзек и не замечает, как Питер заканчивает: небрежно ставит в углу подпись и пихает блокнот ему в руки. – Нравится? Этот рисунок… Айзек едва узнаёт себя. И дело не в том, что вышло не похоже, просто он никогда не видел себя таким. У него лениво и расслабленно прикрыты глаза, а на губах играет едва заметная улыбка. Каждый штрих – длинные, долговязые конечности и складки на ткани – неизбежно навевает мысли об уюте. При взгляде на него думаешь о сне, о безопасности. О том, кто находится дома. Айзек, кажется, наконец понимает, что Питер хотел сказать ему предыдущими рисунками. – Ты… “Смотришь на меня, видишь меня, заботишься обо мне”, – думает он, но вместо того говорит: – Это самый настоящий шедевр, – лицо Питера буквально светится после комплимента, – можно посмотреть на остальное? Питер кивает, и Айзек открывает первую страницу скетчбука. И находит там себя, несчастного, угловатого, с заострившимися чертами лица. Он почти уверен в том, что рисунок был сделан в тот день, когда Питер нашёл его после расставания со Стайлзом. Дата указывает на то, что нарисована работа по памяти, а по краям листа рассыпаны пометки: “поработать над линиями”, “сделать скулы выше”, “изменить освещение?”. С каждой страницей их становится всё меньше и меньше, с каждым рисунком Айзек всё больше и больше похож на себя. Большая часть детализирована куда лучше, чем те наброски, что Питер запихивал ему в карманы, но скетчбук такого размера, что Айзек бы точно его заметил, да и, к тому же, он помнит каждый из представленных на страницах моментов. – Твой маленький блокнот – для заметок? Чтобы ты мог прорисовывать детали, когда вернёшься домой? Питер довольно кивает. – Я отдал тебе те, что хорошо выглядели и незаконченными. Подумал, что они могут тебе понравиться. – Нравятся. – Он перелистывает ещё несколько страниц. – Ты рисуешь других людей? Питер молчит так долго, что Айзек поднимает взгляд и видит, что лицо того затуманено чем-то, похожим на беспокойство. – Давно уже не рисовал, – прерывает наконец тишину Питер. – Иногда я на ком-то зацикливаюсь. На лице, на чертах… Мне просто приходится продолжать рисовать, пока этот человек не выйдет у меня из головы. – Я, кажется, давно у тебя там застрял, – деланно безразлично говорит Айзек, зная, что Питер слышит, как учащается его сердцебиение. – Да, давно. Айзек подсаживается ближе и указывает на небольшой скетч с целой страницы, ими покрытой. – Это из раздевалки, – говорит он, постукивая пальцем по миниатюрному себе, переодевающемуся из жилета для лакросса в футболку. Питер, не изменяя своей природе, никакого стыда не выказывает. – Ну да. В этой вашей школе случается просто невероятное количество опасных вещей, так что ничего удивительного в том, что я за ней приглядываю. – Ты много за мной наблюдал. – Не то чтобы наблюдал. Замечал, скорее. До Айзека доходит вся абсурдность происходящего в тот самый момент, когда Питер притягивает его ближе и целует в губы, быстро и жадно. – Я же в тебе не ошибся, не так ли, Айзек? Если судить по сжимающимся на волосах Питера пальцах и ложащейся на его бедро руке – тот был абсолютно прав.

***

У них всё получается. Ни один из них не умеет заполнять пустоту простыми словами. Но зато оба они способны заваривать обалденный какао, и оба получают невероятное удовольствие, оставляя друг другу засосы на самых видных местах. Питер рисует Айзека во всех возможных ситуациях – одетым, обнажённым, двигающимся, спящим. Айзек сидит с Питером каждый раз, когда тот заболевает. Им не всегда просто. Порой они случайно напоминают друг другу о болезненном прошлом и не могут найти правильных слов, чтобы извиниться. Обоим очень неловко в течение целой недели после того, как племянник Питера начинает встречаться с бывшим парнем Айзека. (Сборы стаи на последующий месяц тоже становятся более, чем неуютными.) Большую часть ночей они проводят, свернувшись вдвоём на диване. Иногда разговаривают. Иногда – нет. Но оба всегда приходят друг к другу, и это единственное, что имеет значение.