Дайте мне уйти

…с потолка капало, и слабый огонек над огарком свечи вздрагивал от каждого смачного шлепка водяной ладони по каменному полу. Тишина здесь была вязкой, затягивающей, заставляла прислушиваться и ждать чего-то. Но ждать было совершенно нечего, только шлепанья следующей капли. Пугливый свет выхватывал из темноты то край каменного стола, то шершавую стену подземного покоя, то нос писца, торчащий из-под надвинутого капюшона. Иногда из открытого коридора тянуло влажным сквозняком с затхлым сладковатым запахом и тогда пьяные тени начинали метаться по стенам, а свет свечи захлебывался темнотой, как будто нырял в холодную глубокую воду… Не спалось. Каждый раз, как только гость переворачивался с боку на бок на широкой каменной скамье, печально и длинно вздыхая, писец на секунду другую отрывал глаза от пергамента и смотрел в темный угол с укоризной, лицо его при этом принимало то самое выражение, с каким, бывает, ветхая, как истлевшая тряпица, старуха, подперев голову рукой, провожает взглядом молоденькую вертихвостку, собравшуюся на свиданье. — Лежали бы вы, сударь мой, спокойно. А то — отвлекаете. Не ровен час, клякса сядет, тогда мне отец Кондратий устроит головомойку за порчу пергамента. Лишних нам, изволите видеть, не дают. А работа тонкая, сосредоточенности требует. Лежащий промолчал в ответ. Только снова длинно вздохнул, отчего дрогнуло пламя свечи. Из коридора послышались тихие постукивания и шорох шагов. Звуки были знакомыми и означали приближение отца Кондрата, однако и это событие заставило гостя напружиниться, готовясь действовать. — Что там? — спросил он с тревогой в низком голосе, как только в круге света показалась длинная узловатая палка. Рука, державшая палку, была такой жилистой и сухой, словно выросла как сук на этом грубом посохе. Да и появившийся в келье служитель весь целиком был как его продолжение, только живые темные глаза горели на лице, отражая свечной огонь. — Все в порядке, братья никого не пустят. Они видели и не такое. Мы помним свой долг и не отказываем в помощи и защите всякому нуждающемуся, но я обязан спросить тебя, как долго нам держать осаду? Обитель может выстоять несколько месяцев, а может и лет, но мы должны приготовиться. — Я не задержусь у вас. Битва, в которой мне суждено погибнуть, уже началась. — Тогда скажи, что мы еще можем для тебя сделать. Какие ты оставишь распоряжения после своей кончины? — Никаких. Если все пройдет, как должно быть, то ничего не понадобиться. Откуда-то издалека послышалось еле различимое пение. Все трое прислушались. Казалось, звучал хор женских голосов, и мелодия жалостливая и печально-просящая пробуравила толщу стен. — Братия точно устоят? — Сын мой, тебе кажется, что совершается что-то новое. Наша Обитель видела так много, что братьев ничем удивить нельзя. Кхм… скажу тебе по секрету. Главный сторож вообще туговат на ухо. Почти двести лет назад один раненый офицер, вот так же как ты, пришел к нам, чтобы умереть. Отец настоятель, служивший тогда, оставил подробные записи о том, как под стенами обители был разбит лагерь, и целые делегации юных просительниц приходили к отцу настоятелю. В летописи Обители сказано: «…и слез река стояла у стен неприступных, грозя затопить их…», но братия остались верны долгу. Это был первый случай, но мы сделали все, как надлежит быть. С тех пор были еще, и еще, и еще. Ты ведь положительный герой, сын мой? — Я ошибался. — Кто не ошибается? Но все-таки мой опыт подсказывает, что ты из положительных. Им достается больше всех. Как только авторы ни стремятся их испытывать, и что же? Пройдет, кажется, через все испытания, всех спасет, и уж тут должен был бы достаться герою покой и благодарность читателей, так нет, новая напасть — читательское своеволие. Особенно среди нынешних женщин много стало этого самого своеволия. Тут и начнешь думать, к добру ли, что женщина в наши дни, так много времени от семьи отрывая, читает книги и смотрит фильмы… К чему это приведет, спрашиваю я себя? И ответ пугает меня. Женщине не свойственно понимание законов, слишком много в ней первородной стихийной силы, и высокое предназначение её уму недоступно. Он слушал воркотню отца Кондрата и чувствовал, как его все больше клонит в сон. Глаза закрылись, и на затихающем лице осталось спокойное, чуть усталое выражение. Видимо где-то совершилось все, что должно было совершиться. Стены Обители задрожали от чего-то мощного и действенного, но было поздно. — Он ушел? — спросил писец, осторожно наклонившись над лежащим. — Да, сын мой, он ушел. Никто теперь не сможет добраться до него, и помешать совершить выбранное. — Я думал, он совершает то, что ему предопределено… — Мы знали его всего три дня. Но этого достаточно, чтобы понять. Что он совершал только то, что выбрал… Иначе он не пришел бы к нам за помощью, подумай об этом.