Mockingbird

— Сейчас, подождите минутку. Коротко кивнув в ответ бариста, Анджи чуть отступила от стойки, наблюдая, как готовится её заказ — чашечка горячего капучино, и бездумно вслушиваясь в мерные, глухие разговоры других посетителей, образующих жужжащий, нераздражающий шум. Кофейня, в которую она заглянула, была знакома до мелочей: и эти стены цвета молочного шоколада, и тихий джаз, которым извечно было наполнено помещение, и постоянный запах свежесваренного кофе с едва уловимыми нотками карамели, корицы и прочих различных пряностей. Когда-то, еще до своего переезда во Францию, Анджи часто сюда забегала перед работой, чтобы насладиться чашечкой ароматного напитка, но за последние несколько недель, которые она пробыла здесь по возвращении, она так ни разу сюда и не заглянула — не хотелось оглядываться на прошлое. Но сегодня, когда её кофеварка, будто бы желая добавить ещё больше проблем, сломалась, был исключительный случай. Когда Анджи зашла сюда — впервые за прошедшие два года, когда даже память о постоянном, о том, что было всегда, склонна выветриваться, — ей показалось, что кофейня полна призраков прошлого: там стоял её некогда любимый столик, там она обычно сталкивалась с кем-либо знакомым, а около той стойки кофе всегда был вкуснее всех прочих. Она тогда судорожно тряхнула головой: слишком много мыслей за одно только утро. Воспоминания оборвались, когда бариста окликнул её, протягивая чашечку ароматного, тянущегося густым жарким паром кофе, и Анджи благодарно кивнула. Она уже была готова отступить назад, чтобы выйти из кофейни и по дороге выпить свой напиток, когда раздавшийся сзади голос будто бы приковал её к месту: — Двойной эспрессо, пожалуйста. Чашка опасно качнулась в её руках, внутри что-то болезненно сжалось , только Анджи и сама не поняла, какие чувства овладели ею в это мгновенье. Чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота, она мысленно отругала себя за проявленную слабость, за то, что она вообще зашла в эту кофейню, в которой когда-то так часто встречалась со своими знакомыми: могла бы понять, что этого и следует ожидать. Глупость, какая наивная глупость! Пытаясь взять себя в руки, Анджи медленно, будто в трансе, обернулась, понимая: бежать уже поздно. Её взгляд встретился со взглядом Пабло, который терпеливо ждал свой утренний эспрессо, и в глазах мужчины полыхнуло удивление, которое он постарался скрыть. Его аромат, в которой смешивались слабые нотки одеколона, его шампуня и его самого, пробивался сквозь привычный для этого места запах кофе, его голос не нарушал, а удивительно правильно звучал в знакомой атмосфере, в тихой джазовой музыке, когда он коротко поблагодарил бариста за протянутую чашку кофе. Пабло как-то странно, отстранённо смотрел ей в глаза, а Анджи на мгновенье показалось, будто бы и не было никаких долгих двух лет, будто бы она снова оказалась в своём прошлом, о котором и вспоминать-то не хотела. Черт бы побрал этого Пабло! Если Анджи могла, она бы не пожелала с ним встречаться — ни сегодня, ни завтра, ни до тех пор, пока в памяти будет жив тот миг, когда он узнал правду, пока будет жив его взгляд в то мгновенье. Она почувствовала, что молчание, воцарившееся меж ними, затягивается, и поспешила уйти, вот только Пабло в эту минуту тоже сделал шаг в сторону — они едва не столкнулись. Пытаясь хоть что-нибудь понять из хаоса собственных мыслей, Анджи только качнула головой: — Мм… — Здравствуй, — откашлявшись, хрипло проговорил Пабло, и в голосе его прозвучали какие-то резкие нотки, суть которых не получилось отгадать. — Давай присядем, что ли… Вообще-то, у нее была тысяча важных дел, сотня несовершенных разговоров, несколько бесполезных, наверно, целей, но Анджи сейчас не могла вспомнить ни об одном, в голове будто бы поселилась жужжащая, мрачная пустота, и с её губ безлико слетело: — Как хочешь. Когда они нашли свободный столик и уселись за него, в её кармане неожиданно завибрировал телефон, и Анджи вздрогнула, чуть не расплескав кофе — уж больно несвоевременный был звонок, а возможно, он наоборот сейчас бы послужил спасением от нежеланного разговора. Однако при взгляде на экран она тут же отбросила эту мысль, и палец её резко, раздражённо скользнул по значку красной трубки — отклонение вызова. В очередной раз за это утро ей звонил босс и в очередной раз она отказывалась отвечать. Собственно, что она могла теперь сказать? Он безустанно звонил ей и заваливал бесконечными сообщениями в духе «Ситуация критическая. Ты сумела получить контракт?», «Анджи, перезвонил срочно», «ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО», а она уже не могла даже читать их — и сообщения бесполезно скапливались в телефоне, засоряя раздел смс и нервируя саму Анджи. — Пошёл к чёрту, — едва слышно выругалась она, вовсе отключая мобильный и ощущая невыносимое желание сменить номер в эту же секунду. По лицу Пабло, который внимательно наблюдал за ней, скользнула странная тень; он тихо, негромко вздохнул, и во вздохе его послышалось не столько осуждение, сколько… сожаление. Атмосфера, воцарившаяся между ними, накалилась, затрещала невысказанным, недопонятым и утерянным; молчание преобразилось в вакуум, оградивший их от всех и оставивший их одних в этой маленькой, некогда уютной кофейне. Анджи стало не по себе. Залпом добив остатки внезапно потерявшего вкус кофе, она со стуком поставила чашку на стол и резко отодвинулась: — Что ж, была рада с тобой встретиться, но мне уже пора… — Анджи, это ведь был он? — неожиданно в лицо спросил у неё Пабло, пресекая всякие попытки к бегству. — Тот самый босс из Франции, ради которого ты и пыталась получить это контракт? Я прав? — его слова буквально пригвоздили Анджи к месту, и она растерянно заморгала. Опершись на локти, Пабло смотрел на неё пристально и выжидающе, и во взгляде его, в котором так часто светились искорки тепла и дружелюбия, ныне не было ничего, кроме чёрной, холодной пустоты. Отчего-то это болезненным эхом отозвалось в её сердце, и оно мучительно сжалось, пробуждая чувство невыносимой печали и осознание собственной вины. И теперь снова, пока даже сутки не успели пройти, ей показалось, будто бы она с человеком поменялась местами: она смотрела на Пабло и не узнавала его, как когда-то её не узнал Пабло. Она не могла в нём больше разглядеть того старого и вечно доброго друга, готового прийти на помощь в любой ситуации, друга, которого она так любила. Напротив неё внезапно оказался незнакомец, обвинявший её в каком-то страшном, бесчестном преступлении, суть которого не осознавала она сама. Возможно, это называется карма?.. — Анджи, чёрт побери, не отмалчивайся! — потеряв всякое терпение, воскликнул Пабло, и голос его был полон такого гнева и обиды, что Анджи даже вздрогнула. Она смотрела на него в немом опустошении, и в голове билась только одна мысль: это она, она виновата в его нынешнем поведении. Она потеряла его доверие. — Я ведь знаю, что прав. Не смей мне лгать, Анджи. Не смей мне больше лгать. Этот резкий, опустошающий всплеск чувств Пабло будто бы что-то задел в её душе, и она неожиданно потеряла всякое самообладание. Резко вскинув голову, отчего мужчина немного отшатнулся, она смерила его взглядом. Ощущая себя так, будто бы все стены её самообладания в одночасье рухнули и чувства, которые она так долго держала взаперти — ярость, печаль, радость, обида, удивление, страх, боль, вина, — вырвались наружу, словно дикие звери, преобразуясь в нечто тёмное, уродливое, выжигающее её дотла, она посмотрела на Пабло так, что тот передёрнулся. — Какое значение это имеет для тебя, Пабло? — медленно, отчётливо начала она, но чувства всё больше завладевали ею, и голос её обрывался и возвышался, привлекая внимание других посетителей. — Ты считаешь мой поступок непростительным. Зачем ты сейчас лезешь ко мне с этими вопросами? Что ты пытаешься доказать? Какая я сволочь и как мерзко поступила с тобой? Что ж, продолжай, у тебя отлично получается. Браво, Пабло! От её слов Пабло передёрнулся как от пощёчины, и, когда в его глазах, таких же знакомых и родных, как её собственные, полыхнула боль, Анджи медленно начала осознавать, что она сказала. Её душу заполнил липкий страх, страх перед своими злобными словами, перед самой собой, в ней схлестнулись желание извиниться, искупить свою ярость и в то же время довершить начатое, наговорить такого, что Пабло вовек её не простит. И хотя рационально она понимала, какой вариант правильный, и хотя сердце отчаянно билось в груди, взывая к принятию верного решения, те чувства, что пробудились в ней, уже не поддавались контролю. — Я пытаюсь понять тебя! — между тем выкрикнул Пабло, и в глазах его полыхнуло такое отчаяние, что Анджи испугалась. — Всё это время… всё это время, которое ты была здесь… я пытался понять тебя, — разведя руками, он тяжело вздохнул; его лицо стало неожиданно усталым, под глазами резко обозначались старые, выцветшие тени. — Я наблюдал за тобой. Я видел, что ты здесь не просто так, что что-то тревожит тебя. Я пытался разобраться, могу ли чем-нибудь тебе помочь, Анджи, — он внимательно наблюдал за ней, а потому заметил, как она вздрогнула: он попал в самую точку. И это только заставило его подметить: — Но ты никогда не была так закрыта от меня. — Потому что я не хотела, чтобы хоть кто-то из вас лез ко мне, — вспыхнула она в то же мгновение, когда умолк Пабло. Она выпалила это резко, импульсивно; она даже не успела обдумать ответ. — Это было моё личное дело, моё. И всё, что мне хотелось в то время, это чтобы вы все, чёрт возьми, оставили меня в покое. За столом воцарилось потрясённое молчание; её фраза повисла в воздухе, оседая в душе обоих неким тяжким, плохо сознаваемым грузом. Пока Анджи растерянно анализировала то, что только что сказала, Пабло уже переменился в лице; в его чертах, во взгляде и мимолётном движении губ уже нельзя было ничего прочитать, словно они утратили всякое выражение. Анджи показалось, будто дверцы души Пабло, которые всегда были открыты для неё, неожиданно захлопнулись, резко и грубо, и она осталась совершенно одна посреди мрачной, пустынной равнины, и больше негде было искать прибежище. — Хорошо. Хорошо, — тяжело дыша, начал Пабло, подхватывая свои вещи и отступая на шаг назад от стола. — Тебя больше никто не потревожит. Только прежде всего, Анджи, это тебе надо оставить нас в покое. Я слышал, что произошло на свадьбе Герман. Я видел расстроенную Виолетту. Анджи, своим присутствием ты принесла только боль и разрушение. Я выдам тебе этот чертов контракт, только возвращайся во Францию и, прошу тебя, прекрати… прекрати разрушать чужие жизни. И он стремительно, грубо, не давая Анджи и слова сказать, развернулся и двинулся прочь; на неё повеяло холодом утренних улиц, остротой ледяного сквозняка, когда Пабло вышел за дверь кофейни. Безучастно глядя на опустевшее место, где всего минуту назад сидел Пабло, в компании которого ей всегда (до того злосчастного дня) было нестерпимо уютно, она ошеломленно заморгала. Что она натворила? В её сегодняшние планы совершенно не входила ссора с Пабло; господи, она никогда не входила в планы, потому что Анджи была уверена, что такое и случиться-то не может. Ей сегодня следовало только извиниться, только объяснить произошедшую ситуацию, но она предпочла сорваться, наговорить такого, о чём и не думала вовсе... не думала ведь, правда? Она собственными руками разрушила всё, что когда-либо ценила. Анджи коснулась пальцами собственного разгоряченного лица; внутри, там, где всего минуту назад бушевал вулкан страстей, где ярким пламенем горело сердце, больше ничего не было — только тихая, жуткая опустошённость, поглощающая всё на своём пути. Неожиданно нахлынувшее осознание давило на неё тяжким грузом: она потеряла его. Господи-господи-господи... «Пабло, пожалуйста, прости меня».

***

Тишина, затаившаяся в пустых коридорах студии, которая только-только начинала заполняться людьми, мгновенно обволокла Виолетту, стоило ей оказаться внутри; внешний мир остался позади. Выпрямившись, она огляделась: внутри здания царил полумрак, прозрачные, но густые тени залегли в углах; рассеянное утреннее солнце еще не успело пробраться в окна, а электричество никто не зажигал, ведь час был совсем ранний. В студии было только несколько преподавателей, которые потихоньку подтягивались в здание, чтобы приготовиться к своему уроку, да несколько ранних пташек среди учеников; ни одного знакомого лица Виолетта не увидела, но это было неудивительно. Она зажгла телефон, и включенный экран устройства показал время. До учебы оставалось еще около получаса, а сейчас студия только-только начинала просыпаться, оживать — ждать пришлось бы долго. Прикусив губу, Виолетта в очередной раз за это утро задалась вопросом: зачем она так рано сюда пришла? Наверное, ей просто не хотелось задерживаться дома. Обычно пребывание в студии, ставшей такой родной за годы учебы здесь, успокаивало ее, дарило ощущение внутреннего баланса, в котором Виолетта в данный момент так нуждалась. Воспоминания о нынешнем утре, в которое ее и потянуло в студию, несмотря на ранний час, мелькнули перед ней, будто бы кадры заевшего фильма. Отец сегодня почти не спал, и за завтраком Виолетта застала его необыкновенно хмурым и уставшим: родные глаза были полны какого-то смятения, тревоги, меж бровей залегли глубокие морщины, старившие Германа. Она хотела тогда что-то сказать, но слова застряли в горле, а сердце защемило жалостью. Так ли должен выглядеть человек, у которого всего лишь вчера была свадьба, одно из самых счастливых событий в жизни, который должен радоваться и наперебой с женой обсуждать предстоящий медовый месяц? Разве этот человек должен сидеть до утра в тихом одиночестве, оставляя новоявленную супругу одну в просторной и пустой спальне? Все должно быть не так, все должно быть наоборот. И осознание это было невыносимо для Виолетты. Она попыталась подступиться к нему с разговором, но Герман был ужасно немногословен в то утро — ей удалось вытянуть из него пару слов, да и то с натяжкой. Отец лишь осведомился, собирается ли она сегодня в студию или же, быть может, ей лучше остаться дома — разве не прелестно в такой день побыть с семьей, расслабиться? Несмотря на подобные аргументы, и Виолетта, и Герман понимали, в чем истинная причина его беспокойства — Анджи. Они так и не поняли, что же произошло вчера, все это было слишком неожиданно, слишком сбивало с толку — и мозг отказывался анализировать ситуацию. Откуда у Анджи брошь Марии, которую так бережно хранили Кастильо долгие годы, о ценности которой Анджи знала? Если бы Анджи хотела просто взять её на время, она бы спросила у них — они еще давным-давно пришли к такому согласию. На вчерашней свадьбе Присцилла бросила, что Анджи ее украла, чтобы в очередной раз причинить им боль, найдя множество доказательств этого действия. И хотя Кастильо были слишком растеряны в тот вечер, слова Присциллы тяжким грузом залегли в их сердцах. Как бы то ни было, Герман, кажется, больше нисколько не был склонен доверять Анджи и даже мысли не хотел допускать о том, что Виолетта может встретиться с ней в студии — с якорем, утянувшему их семью ко дну, с яблоком раздора, разрушившим почти идеальную семью. Виолетта и сама уже не была уверена, что может доверять той, что ворвалась в её жизнь не так уж давно. Виолетта страшилась своей тети. Но, словно негласное противоречие, в ее душе бурлило желание поговорить с ней один на один, выяснить наконец всю правду. Но она не была уверена, что ей хватит на это сил. Виолетта глубоко вздохнула, прогоняя настойчивые мысли-воспоминания, и, оглядев студию еще раз, грустно покачала головой. Она была уверена, что сможет в студии расслабиться, но мысль о том, что придется здесь сидеть целых полчаса до начала занятия, показалась невыносимой. Выдохнув, Виолетта резко шагнула назад и тут же на кого-то налетела. За спиной кто-то чертыхнулся, сдавленно зашипел; чьи-то сильные руки обхватили ее за плечи, аромат, окутавший девушку, показался смутно знакомым. Сердце забилось чаще, болезненным эхом отзываясь в ребрах, у Виолетты перехватило дыхание; развернувшись, она воззрилась на того, кого и не ожидала увидеть в столь ранний час. — Леон?.. Прозвучало не столько как вопрос, сколько как утверждение. Растерянно замерев на месте, она умолкла, вглядываясь в каждую черточку человека, которого, казалось, не видела целую вечность. Сколько времени прошло с их последнего разговора, который Виолетта помнила, как нечто далекое, призрачное, будто совершенно чужое? Неделя, месяц, год? А может, давно минуло не первое десятилетие, которое Виолетта даже не заметила, потонув в рутинных заботах и чужих проблемах?.. Причина её собственных бессонных ночей, причина иссушенной слезами души и внезапно опустевшего сердца сейчас стояла прямо перед ней в своем живом воплощении и смотрела на нее так же пристально и нерешительно, как, наверно, она сама смотрела на него. — Привет. Его голос звучал совсем так же, как раньше, — на удивление твердо, уверенно и спокойно, но в то же время в нем будто бы проскочили нотки печали; Виолетта тяжко сглотнула. Она не сводила с него молчаливого взгляда, сердце в груди билось глухо, тяжело. Встреться он ей пару недель назад, она бы вряд ли смогла удержать себя в руках, она бы хотела кинуться к нему, хотела бы говорить много-много, хотела бы расспросить его о том, а что с ними будет дальше, хотела бы расплакаться под равнодушным взглядом знакомых до боли глаз. Но теперь Виолетта только озадаченно моргала, не понимая, что испытывает в это мгновенье, а слова не шли на язык. Все их ссоры, скандалы, выяснения отношений; все эти крики, слезы, сотни неотправленных сообщений по ночам — все это казалось теперь таким далеким, таким неважным. Одно, стоит признать, осталось неизменным. Она всё ещё скучала. — Что ты здесь делаешь? — нарушил молчание между ними Леон, рассеивая назойливые мысли, овладевшие Виолеттой. Она вскинула голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза — они были, как прежде, темно-карие, знакомые, ненасытные, но в этот раз, казалось, что-то затаилось в их глубине; эти глаза выражали недосказанность. Виолетта только едва заметно повела плечами. — Пришла пораньше. Как и ты, очевидно. Странная тень промелькнула на лице Леон, он коротко кивнул в ответ на ее слова. Разговор явно не складывался, но юноша почему-то по-прежнему стоял волзле нее и будто бы хотел что-то сказать. Виолетта только молча ждала. — Слышал, твой отец вчера женился. Поздравляю. Я как-то думал, что сегодня ты будешь с ними, дома, поэтому не ожидал увидеть тебя здесь… — негромко заговорил он, но, столкнувшись с её опустевшим взглядом, умолк. В выражении его лица что-то неуловимо изменилось, Леон взглянул на нее более внимательно. — Но ты не выглядишь счастливой. Осознав в достаточной мере его слова, Виолетта протестующе замотала головой, отводя взгляд — ей бы не хотелось, чтобы он прочел в нём всё то, что её так тревожило. — Нет-нет, с ним это не связано. Я очень рада за них, правда. Ты бы видел их тем вечером, — прочистив горло, Виолетта приосанилась и как можно более безмятежнее пожала плечами. — Спасибо за поздравление. Я передам. Признаться честно, она не понимала, почему он до сих пор стоит рядом с ней, почему так выжидающе смотрит. В их прошлом осталось много обид, много невысказанных слов и обвинений; их прошлое тянулось за ними сгустком зловонного дыма, их прошлое дышало болью, горечью погребальных костров и почему-то бесконечными дождями. Их прошлое зияло мрачной пропастью меж ними, и Виолетте казалось, что нынче им даже поговорить не о чем. Но Леон, вероятно, считал иначе. — Тогда почему… — нарушив едва заметную паузу в разговоре, начал было он, но Виолетта прервала его, порывисто взмахнув рукой. Слова Леона разбились в тишине, он непонимающе взглянул на нее. — Леон, зачем? — только и выдохнула Виолетта, заставив себя не отводить взгляда, но с каждым мгновеньем это давалось все тяжелее. Казалось, слова, которые она произносила, выныривали из самой глубине ее души, разрывая и скребя горло; затаенные обиды и страхи стремились наружу, утягиваемые чей-то (неужели ее?) волей. — Мы не общались с тобой несколько недель, а наш последний разговор мне бы даже не хотелось вспоминать. Всё это время я считала, что ты ненавидишь меня, — что-то жгучее и колючее ожгло глаза; Виолетта судорожно сглотнула, пытаясь не утратить хладнокровности. — И если это так, то зачем ты со мной сейчас говоришь? Что тобой движет, Леон? Неужели тебя действительно интересует свадьба моего отца? Она стояла и тяжело дышала, чувствуя себя так, будто бы эти слова вытянули из нее все жизненные силы; Леон, стоявший рядом, молчал, и эта тишина звенела, трещала чем-то невысказанным, утерянным, забытым. Глядя на юношу, чьё лицо было скрыто тенью, чей взгляд не выражал абсолютно ничего, она разрывалась между желанием встряхнуть его, чтобы получить долгожданный ответ, и уйти прочь, чтобы больше никогда с ним не сталкиваться, даже случайно. Ради всего святого, могут ей прояснить хоть что-нибудь? — Я никогда не ненавидел тебя, Виолетта, — возразил Леон после долгой, впитавшей в себя сотни обрывков мыслей паузы; его голос прозвучал неожиданно тихо, устало, и этого хватило, чтобы понять — он не врал. Виолетта молча смотрела на него, чувствуя, как обрывается в груди сердце, и это побудило юношу продолжить свою речь: — Что бы между нами ни произошло, я никогда не ненавидел тебя. Да, я был обижен, я был зол, я устал от всего — но ненависти я не испытывал. Я не считаю тебя своим врагом, я не могу увидеть тебя как своего друга. Ты просто моя знакомая и сейчас я всего лишь попытался поддержать беседу. Его слова прозвучали неожиданно ясно, неожиданно просто. Помедлив мгновение, она кивнула — неспешно, рефлекторно, будто бы сломанный механизм. Наверное, это была самая разумная фраза, которую она могла услышать в сложившейся ситуации. — Но тогда мы с тобой… вроде незнакомцев? — пробормотала девушка, покусывая губу и обдумывая его слова. Она не хотела всех этих выяснений отношений, всех этих скандалов, безуспешных попыток что-то доказать — таких, как раньше. Она просто хотела прояснить эту деталь в их взаимоотношениях раз и навсегда. — Незнакомцы? — как-то странно усмехнулся Леон, отчего Виолетта невольно дернулась. — О нет. Мы слишком много пережили вместе, мы слишком много знаем друг о друге, чтобы в одно мгновенье взять и стать незнакомцами. Говорю же, мы с тобой просто знакомые, просто однокурскник. Оправив юбку, Виолетта подняла на него взгляд и, удивив даже саму себя, улыбнулась. Как ни странно, но эти слова будто бы убрали с ее сердца какой-то тяжкий, невыносимый груз, и наконец ей стало легче. Было важно услышать правду. — Я очень рада сейчас говорить с тобой без агрессии, Леон, — неожиданно призналась она, убирая с лица выбившуюся из прически прядь; слова дались легко, они не сковывали ее. — Ты бы знал, как я устала каждый раз с тобой грызться. Нам ведь обоим это было неприятно. Леон улыбнулся тихо-тихо, просто-просто — и сердце невольно сжалось. Она определенно скучала. — На самом деле, я собирался исправить это еще раньше, — негромко проговорил он, тщательно выделяя слова. — Я звонил тебе, помнишь? Еще недели две назад. Звонил, слал сообщения. Хотел расставить все точки над «i» и наконец прекратить все эти ссоры. Не знаю, может, ты тогда была занята или… неважно. Просто ты никогда не отвечала. Наверное, скажи он это в другое время, эти слова прозвучали бы враждебно, с вызовом, но нынче в них не было ни обиды, ни осуждения — лишь констатация факта. Солнце на улице давно проснулось, теперь назойливо заглядывая в помещение, студия мало-помалу заполнялась новыми людьми, их разговоры создавали глухой, однообразный шум, ученики неспешно расходились по нужным им кабинетам, а посреди всего этого стояли двое, которые, впервые за столь долгое время, смогли наконец-то посмотреть друг другу в глаза. — Наверно, я просто боялась того, что могу услышать, — честно ответила Виолетта, и очередной груз под названием «проблемы с Леоном» свалился с ее души. В эти минуты ей казалось, что рассветает не за окном — рассветает в ее душе. — Сам знаешь, это были не лучшие времена. Я столько тогда хотела тебе сказать, столько всего накопилось. Но никогда этого не говорила. — А что? — вопросил Леон; в голосе его звучало осторожное любопытство. — Что ты хотела сказать мне? Что она хотела сказать? Она бы никогда не сумела облечь в слова все те мысли, что овладевали ею всякий раз, когда она натыкалась на его имя в списке контактов своего телефона. Виолетта сотню раз приближала палец к заветному «позвонить абоненту» или «отправить сообщение абоненту» и ровно столько же раз отказывалась от своей идеи, откладывая телефон куда подальше и пряча лицо в ладони. В её телефоне было бесчисленное количество черновиков из неотправленных сообщений, которые она каждый раз стирала — вот только они никогда не стирались из её памяти. В её голове роилось множество мыслей из всего того, что она могла бы сказать после ответного «алло» — и от этого некуда было деться. Всего того, что бы она хотела сказать, было невыносимо много, что будоражить её сознание день за днём, и невыносимо мало, чтобы беспокоить почти ставшего чужим человека. «Я скучаю по тебе каждый час». «Я не могу вспомнить жизни без тебя, той жизни, что была до твоего появления, Леон. Скажи, это неправильно? Ты сыграл в моей судьбе слишком значительную роль, ты способствовал моему изменению, моему взрослению; ты был рядом, когда мне казалось, что я совсем одна. Это слишком много, чтобы забыть». «Я не знаю, хотелось бы мне вернуть то, что было между нами. Возможно, если бы мне однажды это предложили, я бы согласилась сразу. Только, если мыслить рационально, вечно быть прежней нельзя». «Ради бога, перестань мне сниться». «Я всё ещё люблю тебя, знаешь? Но я никогда об этом не скажу». Глубокий вздох вырвался из её груди; она бы не решилась озвучить всё то, что нередко хотела ему сказать. — Это уже неважно, на самом деле. Это были глупые, необдуманные слова, и хорошо, что я их не говорила. Я просто рада, что всё это наконец осталось позади. На губах Леона промелькнула тень улыбки; смотря на неё с каким-то непонятным отблеском в глазах, огнем чего-то затаившегося во взгляде, он медленно кивнул. — И я тоже очень рад. Разразившийся над ними звонок вынудил закончить разговор, в продолжении которого они не нуждались, Виолетта задумчивосмотрела вслед уходящему на своё занятие Леону, пытаясь понять, что только что произошло. Ей показалось, или это было похоже на примирение?.