Винегрет с начинкой из шиноби

Он помнит, как это было впервые — не первая встреча, но первая боль — как искупление и спасение. За ошибку и от ошибки. Тонкий хруст и шипучая стружка. Монотонная работа, достойная уважения. Широкая и горячая ладонь, удерживающая голову, жесткие мозоли на подушечках. Стоящий вокруг и дрожащий тяжелый запах дыма и влажной земли, набивающийся в нос. Да, пусть и не по доброте душевной, а за кругленькую сумму — но забота. В глазах, под веками беспрестанно искрит и немного жжет. Ему больно, но эта боль хорошая, освобождающая, она развязывает руки, проясняет мысли и позволяет дышать. И Хидан дышит, захлебываясь чужой близостью и вниманием. Его ладонь давно лежит поверх смуглого запястья. Его хиленькие ручонки восторженно впитывают тепло чужого тела. Это чувство ему совсем не знакомо — то, как близко он может быть возле другого человека, не чувствуя его крови на себе. Какудзу над ним заканчивает — звякает брошенная им на стол игла. В то же время он, конечно, возвращает себе и свои руки. Хидан, вслед за ним, приоткрывает лишь веки. Какудзу не далеко, но он все равно внимательно наблюдает уголком глаза, и молчит — болтая ладони в мутной воде. Хидан не встает со стола — у него словно вместо костей сакура ёкан*, а в голове ноет пустота и усталость. Он не знает, как так произошло, что после, Какудзу с ложки кормит его окаю* и позволяет держать себя за руку. Хидан совсем-совсем не чувствует ничего, кроме тонких волосков на предплечье, под своей ладонью. Может быть, на тот момент он заплатил ему достаточно. Это приятное время — это почти его детство. И он помнит самый последний их раз. Он мог развалиться тогда между ног Какудзу, пока тот размерено подшивал его руку. Пусть это и было неприятно, но Хидан был готов перетерпеть колкую щекотку в плече. Он дышал знакомым запахом чужого тела и тлел в его тепле. Его руки лежали на крепких жилистых бедрах Какудзу — забавным контрастом темно-синего хлопка и бледной кожи запястий. Закончив, Какудзу знакомо притиснулся щекой к виску, покрытому шелковистыми волосами. Это хорошее чувство — теперь уже знакомое и прирученное — единственное место, которому — между ними. Их начало и конец — их рассвет и закат. Теперь он часто смотрит на закаты. Но тогда — предпочитал, наверное, рассветы. Теперь все не так — мир вокруг меняется и забывает то, что когда-то создало его. Конечно, ты бы сейчас злорадствовал над судьбой тех, кто когда-то были нам союзниками. Наверное — смог бы выкроить время и снова сделать якинику в том забавном ресторанчике на окраине страны песка… Хидан точно не знает, как часто он ходит к тому месту, которое считает могилой Какудзу, но всё же приходит. Благодаря его рассказам, там Какудзу знает все, пусть и хотелось бы в это время видеть его глаза напротив — с насмешливым блеском, поволокой раздражения или той легкой нежностью. Он сидит на земле, его некому согреть и это до сих пор ощущается странно; теперь его некому подлатать, если что случится, и он старается — ему приходится — более бережно относиться к своему телу. На горе Хокаге давно уже красуется восьмой портрет, а Хидану все еще — едва 30 на вид. Он не умирает и теперь — не живет. Каждый день — закат, за которым следует болезненный рассвет. И граница деревни листвы — единственное место в мире, где он чувствует спокойствие.