Ночь

Им было пятнадцать. Они ночевали у Кайла дома, все четверо: четыре спальных мешка на полу, под пустующей кроватью, свистящие звуки за мутным оконным стеклом. Они мёрзли, тонкая ткань мешков не согревала их; и Кенни, озябнувший более всех в своей старенькой дырявой одежде, выглядел так бледно, так жалко, что Стэн не выдержал и обнял его; Картман наверняка бы посмеялся, если бы это увидел, да и Кайл, наверно, отреагировал бы странно, но они спали, а Кенни - нет. - Тридцать баксов за час. - Что? - растерялся Стэн. - Тридцать баксов. Друзьям скидки, - Кенни хохотнул. Лунный свет неровно освещал его лицо сквозь полуоткрытое окно; глаза его улыбались. - Я не пон... подожди, - ужаснулся Стэн, - Кенни! Кенни захохотал; смех у него был весёлый, громкий в настроении ночи, но Стэна он почему-то обидел, больно царапнул где-то внутри груди. Он ведь просто хотел помочь. Да и разве смешно это было? Стэн устало вздохнул. Было что-то неправильное в этой насмешке над самим собой, насмешке над их дружбой — Стэн не знал, почему. Было что-то безнадёжное в том, что друг, ровесник, мальчик, которому и восемнадцати нет, может продавать незнакомым людям свои аферы, свои унижения, своё тело. Но Кенни Маккормик был беден, всегда был. На щеках Стэна вспыхнул стыд. - Вот вообще не смешно, Кенни. - Не горячись. Они замолчали. Несколько минут они лежали так, не двигаясь, в тишине, и только воздух трепетал под их бесшумными вздохами. Стэн прислушивался к этим вздохам, маялся, неловко перебирая мысли — сон не шёл. Воздух, ночь, Кенни; чистый, раскованный вид его лица, соприкосновение колен — такой интимной казалась обстановка, что у Стэна начинала кружиться голова. Смех Кенни по-прежнему разливался в его ушах. «А может, мне согласиться?» - подумал вдруг Стэн, и ужаснулся самому себе. Какая гнусная, нервирующая мысль. - Кенни, - позвал он шёпотом. - Мм? - А ты до сих пор... - он запнулся на этих словах, губы его задрожали, - до сих пор всё за деньги делаешь, что ли? - Мммм. Кенни улыбнулся, не размыкая глаз. - Я пошутил, Стэн. - Я знаю. Просто мы ведь... Ну, я, Кайл... Друзья всё-таки... Ты просто не делай так никогда, ладно? Кенни молчал. Стэн смотрел на него, колеблясь, не зная, может ли он продолжать. Вновь засвистел ветер. - Я дам деньги. Я помогу, - Стэн занервничал, прикрыл от волнения глаза, - Помогу. Если будет надо, я обязательно помогу. И отец поможет. И Кайл... И Картман, я обязательно попрошу... Стэн говорил, говорил, говорил. Он говорил, волнуясь, и понимал — стыдливым чувством понимал — что давно уже надо было всё это сказать. В неловкой симпатии он выдвинулся немного вперёд, дотронулся до дружеского плеча. И Кенни ответил на прикосновение: просунул свои заледеневшие руки Стэну под свитер и прижался губами к шее. И надо было оттолкнуть, скинуть его руки, объяснить, что Стэн имел в виду совсем не это; но в комнате было так холодно, а от дыхания Кенни - так тепло; и так тиха была ночь, и так громко стучало сердце, что он поддался. Когда губы Кенни нашли его собственные, он ответил. И когда всё закончилось, Кенни улыбнулся ему, уткнулся носом в плечо и пробормотал тихо: - Согласен. И уснул. А Стэн уснуть в ту ночь так и не смог. Он лежал, беспомощно прижимая Кенни к себе, и шумными вздохами боролся с тревожным грохотанием сердца. Сознание его распылило образ комнаты, в которой они ночевали; Картман и Кайл, лежавшие где-то у стены, исчезли тоже. Их не было, их не существовало - только Кенни: холодные пальцы, обнявшие поясницу, короткий, утихающий вкус потресканных губ. Запах. Сладковатый и терпкий, вызывающий тошноту. В ту ночь он в Кенни и влюбился. А может быть, и нет; может быть, чувство обитало в нём давно, и ночь, перемешавшая все его мысли, лишь помогла его услышать; может быть, ночь лишь открыла то, что молчало днём. Но ночь прошла, а чудо - нет: и просыпаясь, Кенни улыбнулся, прищурившись, мазнул губами Стэну по щеке, и ни утренний разум, ни Картман, ни давно уже бодрствующий Кайл его не остановили.