А мы посмотрим.

Россия захохотал. - Что мне твои ниточки, Ульрих? «Оковы»!..Ха-ха-ха! Скажешь тоже. Будто никогда не видел настоящих! – голос его тёк, как елей, насмешка пропитала каждую чёрточку его лица. Иван, будто задумавшись, начал перебирать белёсые, как паутина, нити, что оплели его тело. После некоторого молчания он продолжил уже нормальным тоном: - А знаешь, в чём твоя ошибка? Ты сам себя загнал в угол этими своими формальностями. Для того, чтобы на самом деле мне навредить, тебе придётся нарушить свои же собственные принципы… Какая ирония, не находишь? Я возвращаю тебе твои же слова. Но вдруг оказалось, что он уделил неприятной липкой сетке слишком много внимания и отвлёкся на неё слишком рано, упустив из поля зрения опешившего от его вопиющей дерзости Запада. Сочное яблоко, с голову новорождённого ребёнка, с румяными боками, на огромной скорости врезалось в скулу и разлетелось ошмётками. Удар был такой силы, что Брагинский пошатнулся и даже рухнул бы, как подкошенный, если бы не успел хоть как-то ослабить объятья тонких, но непримиримых нитей санкций. Россия в гневе вскинул голову и воззрился на пышущего яростью Ульриха. Таких истерик Единый Запад себе никогда не позволял. - НЕ СМЕЙ УЧИТЬ МЕНЯ ЖИЗНИ, ТЫ, ДИКАРЬ!.. Однако договорить он не успел – точно выверенный удар в солнечное сплетение заставил его захлебнуться собственными словами и осесть на пол. - Как тебе моё эмбарго, Ульрих? – тихо спросил Иван, вглядываясь в искажённое от боли лицо. На его глаза упала тень и отнюдь не в доброй улыбке изогнулись губы. Кто-то бы в этот момент посчитал его сумасшедшим, но не те, кто знал его достаточно хорошо. Ульрих зашёлся кашлем, настолько жестоким, что казалось, он вот-вот извергнет из себя свои же внутренности. Иван, отойдя на несколько шагов в сторону, утёр лицо. Нити санкций множились, как мицелий плесневелых грибов, но были слишком тонки, чтобы причинять России что-то помимо лёгкого дискомфорта. «Это пока – лёгкий дискомфорт. Запускать нельзя», - Иван гадливо поморщился, соскрёбывая особенно бойкую веточку с пиджака. - Россия, как же так? Брагинский в недоумении обернулся. Ульрих всё так же сидел на полу, но глядел на него зелёными глазами. Не бирюзовыми. - Испания? – Иван узнал эти глаза, узнал этот голос. – Что ты имеешь в виду? - Персики. – глаза испанца странно смотрелись на лице Единого Запада, они были полны печали и слегка слезились. Конечно, все знали, что у Испании порядочные проблемы с экономикой, и экспорт фруктов наряду с туризмом позволял ему держаться на плаву. А российский рынок обширен. - Я растил их специально для тебя. Теперь они сгниют, представляешь? Как же так?.. - Ох, Антонио… - Иван не чувствовал за собой вины, но испанцу сочувствовал всей душой. Антонио нравился ему за лёгкий нрав, душевные песни, неистовые танцы и умение веселиться, выпивая с Брагинским на равных. Славный малый, хоть и ленив едва ли меньше самого Ивана. А ещё у него очень тепло. - Мне, правда, очень жаль. Мне нравятся твои персики, и я бы хотел и дальше их закупать. Но ты же ввёл санкции... Отмени их - и всё будет, как прежде. - Я… - зелёные глаза обречённо закрылись. – Я не могу… - Жаль. Россия задумчиво разглядывал затихшего на полу мужчину. Единый Запад. Так ли ты един на этот раз? Тот зашевелился и снова медленно поднял голову. Так же медленно он открыл глаза. Иван видел такое впервые – чтобы у воплощения вот так менялись глаза. С лица Ульриха на него смотрел… - Франциск? - Да, мой милый. – легкая улыбка, так свойственная ловеласу-французу, мелькнула на чужом лице и пропала. – О, как же всё нелепо получается. Господь бы от души посмеялся над нами. - Это уж точно, - Иван в ответ тепло улыбнулся. С Францией его связывали не только дружеские отношения, но и память о временах взаимного восхищения. – Как ты? - Ах, Эван, знал бы ты, как мне стыдно перед тобой. – вздохнул Франциск. – Я сделал «Мистрали» для тебя, но отдать не могу. - Почему? – опешил Иван. – Я же заплатил за них. Да и контракт был составлен задолго до этой заварушки. Разве политика определяет экономику? - Не определяет! – воскликнул француз. – Я бы с радостью их тебе передал, но…мне не велят. Я…не могу. - Ты ли мне говоришь такие слова, Франциск Бонфуа? – с горечью спросил Иван. Лицо «Франции» исказилось от бессилия. Видно, стране Свободы, Равенства и Братства невыносимо находиться в том положении, в котором он оказался теперь. - Мне жаль, Эван. – глубокие синие глаза смотрели в глаза Ивана с тоской, не свойственной Франциску, кажущемуся всегда этаким легкомысленным повесой. – Но знай: в этот раз я изначально был против Единения. Меня заставили. Береги себя, мой друг. Иван, слабо улыбнувшись на прощание, кивнул. Синие глаза закрылись. По полу тянуло сквозняком. Брагинский отошёл к окну. Солнце садилось, его сочный край задевали пальмовые листья, чуть колышущиеся на вечернем ветерке. Иван обернулся. Ульрих всё так же полусидел, опираясь о стену и не приходил в себя. Тихо цыкнув, Брагинский тремя большими шагами оказался рядом, без особой нежности вздёрнул безучастное тело за шиворот и небрежно усадил в ближайшее кресло. "Не, ну а что? Я разве должен церемониться с этим гадом?" - дёрнув бровью, спросил он у самого себя. Скула продолжала ощутимо болеть. Опустив взгляд на пиджак, Иван отряхнулся. Мерзость продолжала разрастаться. Единый Запад снова пошевелился, Иван тут же вскинул взгляд на его лицо. Брови Ульриха строго сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую нитку. Глаза ещё не успели открыться, а Иван уже догадался, с кем сейчас у него будет беседа. Германия молча покосился на него и тихо кашлянул, будто хотел скрыть неловкость, прежде чем поздороваться. - Россия, - скупо кивнул он. - Германия, - Иван повторил его жест. Его по-своему веселила эта людвигова строгость, особенно когда тот бывал до крайней степени смущён. Что уж греха таить, в такие моменты он начинал безбожно "зеркалить", чем доводил Гилберта до истерики и колик в животе от смеха, а Людвига до ещё большего смущения, если конечно Байльдшмидт-младший всё-таки что-то замечал. Ну, а в общем, с немцем было приятно работать и не менее приятно отдыхать. Иван искренне считал, что Людвига зря называют солдафоном. Нормальный такой мужик, просто серьёзно относится к своим обязанностям, что выгодно отличает его от других европейцев. Пока Брагинский предавался своим мыслям, Германия, наконец справился со своими эмоциями. - Ты поступил, на самом деле, нехорошо, - строго начал он. Брагинский в удивлении приподнял брови: "Ничего себе начало!". Тем временем Людвиг продолжил: - По идее, ты сильно нарушил правила. По идее. - добавил он, быстро глянув Брагинскому в глаза. Иван тут же понял, куда ведёт собеседник, и улыбка начала растягивать его губы. - Однако я рад, что теперь ты можешь с такой же лёгкостью обескуражить...кхм! Героя, как делал это когда-то. Тебе повезло с начальством. Поздравляю тебя и желаю успеха. Считаю объединение против тебя ошибкой. Но...сам понимаешь, мои руки связаны. Если бы я только мог... - Ты можешь. Говори то, что думаешь, - Иван помнил, как за кружкой пива после одного из трудовых дней Германия сетовал на своё излишне мягкотелое правительство.* Особенно Брагинскому грели душу пылкие речи о русско-немецкой дружбе, в ходе которых раскрасневшийся от жары, эмоций и алкоголя Людвиг то стискивал его руку в медвежьем рукопожатии, то хватал за плечи, слегка встряхивая от переполнявших его чувств, то взмахивал руками. Но не как одна американская "ветряная мельница", а точными, по-немецки скупыми жестами. И Брагинский буквально кожей ощущал, насколько Людвиг на самом деле взволнован и как сильно по этому поводу переживал. В конце таких посиделок они просто сидели, по-братски обнявшись, и молчали. При этом каждый понимал, о чём молчит другой. - И думай, что говоришь, - оборвал Германия поток ивановых мыслей. - Нет, Россия, всё не так просто. "Настучали по голове," - понял Брагинский. - Они (ты знаешь, о ком я) превратили международные отношения в какой-то балаган. Я против хаоса. Такое ощущение, что у Него тормозные колодки к чертям полетели. Это же просто невозможно. Если это в твоих силах, Россия, верни порядок в этот мир. Кроме тебя некому. "Эвона как!.." - подумал Иван почесав затылок. - "Совсем парень затосковал, раз такими словами заговорил". - Это не так уж просто, Германия. Строгие серо-голубые глаза задумчиво вглядывались в лиловые. - Тогда знай, я верю в тебя. И будь моя воля, я был бы на твоей стороне, Иван. - Спасибо, Людвиг. Голова мужчины безвольно откинулась на спинку кресла. Иван перевёл взгляд на пол. Солнце давно уже село, и в комнате стремительно сгущались сумерки. Иван вздохнул и решил включить свет. - Янек, ты тотально оборзел! - рявкнули за спиной. Брагинский порадовался, что в темноте не было видно, как он подскочил. В следующую секунду пальцы нащупали выключатель, и вспыхнул свет. - Не понял… - мрачно протянул он, оборачиваясь к креслу. Тот, кто на этот раз транслировал свои мысли через тело Единого Запада, жмурился от перепада освещения. - Я говорю, как ты посмел наложить эмбарго? - проморгавшись, выпалил Польша. Его зелёные глаза выражали самую высшую степень оскорблённой невинности. - Что мне теперь с этими яблоками делать? Купаться в них, что ли?! - А что? Неплохая мысль. - Брагинский усмехнулся одной из самых неприятных своих улыбок. Он остался холоден к польскому смерчу эмоций. Мимика Лукашевича портила благородное лицо Ульриха. Аристократичные черты корчились в почти клоунских гримасах. Смерив собеседника насмешливым взглядом, Россия добавил: - Будешь прекрасней Клеопатры. - Но-но, Брагинский! - если бы польский пан мог, он бы даже пальцем погрозил, но, увы. - Шуточки мне тут не шути, а то… - А то применишь ко мне польское право и бла-бла-бла! - Брагинский в раздражении стряхнул ещё одну порцию разрастающихся белёсых щупалец и скрестил руки на груди. - Лукашевич, будь оригинальнее в своих угрозах. - Это тебе надо быть оригинальнее в выборе своих жертв! - выкрикнул Польша. Ивану показалось, что тот вот-вот вскочит. - Знаю я, давно на меня зуб точишь! Иван закатил глаза. Сколько лет он вынужден слушать этот бред? Пять? Десять? Двенадцать? Или больше? С каждым годом всё хуже и хуже. И ведь не заткнёшь - воплей будет...Только голова сильнее заболит от этого цирка. Себе дороже. Но как же надоело!.. -...И на всё Балтийское трио! Только и ждёшь часа, чтобы опять лишить нас свободы! У-у, узурпатор! Деспот! Оккупант! Агрессор! - Достаточно. - Не смей меня затыкать! Да как только земля тебя носит, мерзкий коммунист! - Достаточно, я сказал. - Иван почувствовал, как внутри заворочалось что-то тёмное, тяжёлое. Приятный холодок успокаивающе пробежал по плечам. Феликс замолк, вытаращив глаза куда-то Брагинскому за спину. - Не желаю больше слушать тявканье мелкой собачонки, вроде тебя. Думаешь, я день и ночь строю козни против Великой Польши и её верных прибалтийских подпевал? - А разве нет? - пискнул Феликс, о чём тут же пожалел. Он прекрасно помнил, что означала эта густая мгла за спиной России. - Тихо. Я не закончил. - Брагинский говорил неторопливо, на полушёпоте. Феликс видел, как жалостно скукоживаются нити санкций на тёмно-синем пиджаке и падают на пол, будто обугленные. Во имя всех святых, кто же Брагинский такой?! Россия тем временем продолжал. - Слушай внимательно, Польша, и остальным передай. Нужны вы мне, как козе пятая нога. Польша чуть не поперхнулся. Как это так? Не нужны? И ощутил ничем необоснованную обиду, хотя прекрасно понимал, что должен чувствовать облегчение. -Ты говоришь, мечтаю снова лишить вас свободы. А где она, эта ваша свобода? Покажи мне её. Ну, где она? Польша молчал. Так-то он всё прекрасно понимал. Тем обиднее были слова доведённого до ручки Ивана. - А я скажу тебе – в мечтах и фантазиях. Вы все – на коротком поводке и гавкаете по команде. И заметь, не я держу ремешки от ваших ошейников. Ты говоришь, жду часа, чтобы опять лишить вас свободы. Как я могу отобрать то, чего нет? Постепенно тень за его спиной становилась всё светлее, пока не исчезла совсем. Перед Феликсом стоял просто усталый от многочисленных словесных баталий человек. - А яблоки свои…хоть жопой жри. Не обляпайся только. Претензии к Евросоюзу и ещё к кое-кому, ты знаешь. Пусть компенсируют все твои потери в тяжкой борьбе с коварным мной, страдалец. - Брагинский махнул рукой и отошёл к окну. - Всё, лети, птичка певчая. - Злой ты, Янек, - пробубнил Польша, потупившись. - Да уж какой есть. ________________________________ * Ссыль на слова женщины, которой я восхищаюсь: депутата Бундестага, Сары Вагенкнехт. http://www.kp.ru/daily/26314.5/3192938/