Guilded Youth

«Не входить! Идёт анальная оргия!» Алекс в сопровождении угарающего Сверре со злостью присобачивал на скотч самодельный плакат с вышеозначенной надписью к двери «комнаты отдыха». За ней уже который день подряд денно и нощно раздавался мощный синтезаторский саунд. Вот и сегодня Ким с Эриком с самого утра заперлись и торчали там вдвоём, изредка подавая признаки жизни в виде выходов на короткие перекуры. Остальные сайменовцы большую часть дня праздно шатались по репетиционной, время от времени прикладываясь то к бутылке, то к косяку. Норальф с волнением оглядывал бездельничающих товарищей, погружённых в перманентный раздрай. Это было непохоже на них, и Норальф, столкнувшийся с когнитивным диссонансом, с тоской вспоминал былые развесёлые репетиции. Мариус, чувствуя свою бесполезность в творческом процессе, всё чаще отпрашивался домой: у него там с головой хватало дел, учитывая недавнее пополнение в семействе. Сверре, напротив, к своим домашним не спешил, и занимал себя тем, что пытался всячески растормошить и отвлечь Алекса, который в последнее время сделался особенно нервным и раздражённым. Попытки Окшоффа находили слабый отклик: Мёклебюст, пребывая где-то во внутренних чертогах разума, вяло реагировал на приколы, часто бросал ревнивые взгляды в сторону закрытой комнаты и курил при всём при этом уже практически беспрерывно. «Чёрт... Что происходит? Нормально же общались...» - в отчаянии размышлял Норальф, прихлёбывая из любимой чашки успокаивающий травяной чай. Все эти новоявленные перемены и витающие в группе настроения ему были крайне не по душе. Неожиданно дверь с пришпиленным к ней плакатом отворилась, и из-за неё вышел Ким – осунувшийся и бледный как Смерть. В руке он зажимал небольшую стопку свёрнутых вдвое белых листов. Ким целенаправленно подошёл к Алексу, который неотрывно смотрел в его невозмутимое лицо, протянул ему свои бумажки. - Новые тексты. Тебе на изучение. Алекс неуверенно вгляделся в строки, написанные педантичным льюнговским почерком, перелистнул несколько страниц. Между бровей у него прорисовалась напряжённая морщинка. - Здесь всё на английском... Мы что, опять вляпываемся в ту же жижу? - На сей раз всё будет нормально. Действительно, в свете последних событий у лейбла в отношении Seigmen не оставалось выбора: дикая популярность Metropolis дала группе творческий карт-бланш и они вольны были выбирать дальнейший путь развития, ничем себя не ограничивая. И всё же Алекса терзали смутные сомнения. Льюнг и «нормально»? Малосовместимые понятия. - Не беспокойся, «The Modern End» и «Guilt» я полностью спою сам. И помогу тебе в других партиях. На это Алекс вообще не нашёлся, что сказать. Норальф, вставший со своего места, положил Киму руку на плечо. - А прикольно, наверное, было бы обсуждать всё это с нами, да? Как раньше. Льюнг равнодушно посмотрел в его обеспокоенное лицо. - Этим я сейчас и занимаюсь. Никто не обратил внимания на Эрика, тихо стоящего в дверном проёме. Скрестив руки на груди, он смотрел на одногруппников очень внимательным, практически немигающим взглядом.

***

Эйстейн сообщил сайменовцам крайне неприятные новости: менеджер созвонился с Сильвией по вопросам о следующей записи, но та с огромным сожалением сообщила, что перегружена сейчас по полной, работая сразу над четырьмя проектами. А сверху давила очередь из ещё стольких же. Seigmen не могли так долго дожидаться подходящего момента, но Мейси не растерялась: «Ребятки, я вам вышлю контакты своего побратимища, Тодда. Он настоящий волшебник звука, работает в Лондоне. Примет вас с распростёртыми объятиями. Ещё раз дипест сорри, что не могу с вами лично поработать. Но, думаю, к вашему шестому релизу меня подразгрузит, и мы снова свидимся!» Мариус в расстроенных чувствах собирал чемодан, готовясь к завтрашнему отлёту в далёкую британскую столицу. Ким любезно предоставил им возможность приблизительно ознакомиться с новым материалом, и Кристенсен в самом плохом смысле офигевал от того, насколько сильно всё планировало измениться. Их со Сверре гитары были здорово подвинуты на задний план, Ким всё больше вливался в роль второго вокалиста, а количество синтезированности звука грозило зашкалить и взорвать все термометры адекватности. Мариус не представлял, как это зазвучит в итоге, но уже сейчас понимал, сколь многим они пожертвуют в музыке. Это стало ясным по одним только репетициям, на которых Льюнг не отлипал от треклятых клавиш и от Эрика. При мысли о последнем Мариуса всего аж передёргивало, и откуда-то из душевных глубин поднималось чувство раскалённой добела ярости. Какого хрена вообще этот левый чел вдруг стал полноправным членом коллектива? Льюнггрен не вписывался никаким образом в их упоротую компанию, и его серьёзная рожа вызывала у Кристенсена непринятие уже на бессознательном уровне. Эти непередаваемые ощущения смешивались с горьким чувством вины перед группой, ведь Мариус стал гораздо большее количество времени уделять делам домашним. И усугублялось оно ещё и дополнительным чувством вины перед семьёй за то, что вся эта история с браком, по правде говоря, была не желанным никем фарсом по пьяному залёту. Признаться в таком даже перед самим собой ему было весьма непросто. И хотя он в буквальном смысле повторил судьбу Сверре, Кристенсен понимал – в его случае расклад был гораздо сложнее. Мариус чувствовал себя настоящим предателем, по отношению ко всем, а особенно – к Киму: их дружбе, их связи... Пару месяцев назад в его сознании произошёл серьёзнейший переворот. Когда Мариус впервые взял на руки новорождённую дочь и увидел её крохотное розовощёкое лицо, что-то будто надломилось в нём раз и навсегда. В тот момент он понял одну важную для себя и для остальной группы вещь.  Он никогда больше не сможет поставить для себя музыку и их общее дело на первое место.

***

В аэропорту Гардемуэн как всегда царила суета сует. Seigmen расположились у огромных окон с видом на убывающие и прибывающие самолёты, подальше от людских масс. Лишнего внимания они старались к себе не привлекать. Алекс потягивал притащенный Сверре кофе (средней паршивости), и в очередной раз вчитывался в намозолившие глаза листы с текстами. Временами он поглядывал на Льюнга, который съёжился на своём узком сидении, подтянув колени к подбородку. Ким уже полчаса неотрывно пялился сквозь прозрачное стекло на пасмурное небо. Очевидно, его снова мучили головные боли: Алекс уже хорошо научился по одним только особенностям мимики и поз различать все тёмные и светлые промежутки льюнговских состояний. Надо сказать, в новой лирике Ким вдоль и поперёк изнасиловал английский язык, а вместе с тем попутно и убитый в хлам мозг Алекса. Тот как проклятый корпел не один вечер в компании винного бокала и словаря, расшифровывая очередную игру слов или метафорическую отсылку. Ким как всегда не планировал ничего объяснять. Его политика была такова: Алекс должен сам прочувствовать текст, отыскав в нём личный для себя смысл. И в подобном подходе присутствовала своя логика.  Может, Мёклебюсту далеко было до льюнговского недосягаемого гения, но в плане чувствования его музыки и лирики ему не имелось равных. Иной раз парадоксально казалось, что даже сам Ким не мог справиться с этой задачей настолько хорошо. Такова и была роль Алекса во всём этом: оживлять его слова, придавать им плоть, кровь, подлинную силу – и доносить до ушей и сознания уважаемого слушателя через голос и визуал. Процесс, творимый им практически инстинктивно, являл собой общественное достояние, в то же время незримо оставаясь невероятно интимным. Он связывал композитора с певцом на некоем совершенно особенном уровне. Но с новыми текстами явно было что-то не так. Осмысляя их, Алекс испытывал ощущения, схожие с тем, как если бы он стоял на краю бездны, и та вглядывалась в него, затягивая и отталкивая одновременно. Он откровенно опасался впускать её глубоко внутрь себя, но понимал при этом, что это будет фактически неизбежным. Иначе никакой исполнительской магии не случится. Мёклебюст почувствовал на плечах привычные прикосновения прохладных пальцев Сверре. - Расслабься хоть немного, чувак... - Окшофф начал слегка разминать одеревеневшие мышцы фронтмена. - У меня от вашего гейского напряжения уже скулы сводит. Мы летим в Лондон, писать лютую ебанину. Непостижимую и гениальную. Но я знаю, всё у нас получится на сто процентов. Алекс откинул голову назад и сомкнул веки. Отпустить тяжёлые мысли у него пока не очень-то получалось. Но он искренне попытался.

***

Тодд, конечно, ни в какое сравнение не шёл с Сильвией в плане настроений и атмосферы. Но тем не менее он оказался товарищем весьма активным и настроенным на продуктивный рабочий лад. Первое, что они сделали в Лондоне всей группой, включая Эрика, Лорри и новоявленного продюсера: отправились на закупку немыслимого количества стаффа. Небольшая столичная студия и без того была заполонена синтезаторами и микрофонами по самое небалуйся, но Льюнгу с Эриком этого было мало. Они планировали издеваться над звуком по полной программе, пробуя новые и новые примочки. Мариус и Сверре с восторгом и шоками ощущали на своих гитарах весь вообразимый диапазон эффектов: дисторшн, овердрайв, дилей, фленджер – тысячи их! И они планировали задействовать в новой записи всю возможную электронщину по максимуму. Ким несколько оживился, да и остальные участники будто бы вздохнули с облегчением: сайменовцы снова начали что-то по-настоящему делать вместе, процесс вроде как пошёл веселее. Вечером в первый день пребывания в знаменитом кэпитале оф зэ Грэйт Бритэн, парни вшестером – оригинальный состав Seigmen плюс Лорри – выбрались в местный паб и угарели там, как в старые добрые времена. Долго ещё бродили по городу странные слухи о сумасшедших горячих норвежцах, а свидетельства той разгульной ночи скрыл наутро густой лондонский туман. Однако счастье длилось недолго. Ким уже имел практически полностью сложившиеся представления о том, какими должны стать новые песни. И Мариусу со Сверре, очевидно, пришлось мощно подвинуться под давлением обрушившихся на музыку электронных клавишных элементов. - Вы вступите здесь и здесь. И вот в этом месте короткий проигрыш. Ким был полностью поглощён творческим процессом и не замечал мрачных переглядок гитаристов. Те давно перестали вносить какие-либо предложения со своей стороны, поскольку отсеивались они практически мгновенно. Саунд свеженаписанных песен выходил апокалиптически депрессивным, в нём ничего не осталось от игривости и легкозвучия Metropolis. Радикально другой. Мрачный и всепоглощающий. Тёмный, как грех. Таким рождался их новый альбом Radiowaves.

***

Умотанные новыми порядками и освоением малопонятного оборудования парни дружно собирались на долгую полуночную прогулку по лондонским улицам. В планах на сегодня у них имелся рок-клуб в центре города, где они намеревались послушать выступление пары-тройки местечковых команд, а также целая батарея питейных заведений – как достойное завершение вечера. Ким с Эриком предсказуемо отказались от подобных времяпровождений: они с концами ушли в редакцию недавно сотворённых аранжировок к будущим песням. Алекс, уже полностью готовый к выходу, снова обнаружил себя стоящим перед закрытой дверью. В данный момент за ней находился один только Ким, и Мёклебюст решился: сейчас или никогда. Он с силой повернул дверную ручку и, не давая себе путей к отступлению, юркнул в комнату. Ким сидел в наушниках спиной к двери, нависнув над синтезатором, ни черта вокруг не замечая. Алекс подошёл к нему и осторожно потянул за рукав толстовки. - Эй... Ким поднял глаза от клавиатуры, недоумённо уставившись ими на Алекса. Он приспустил наушники и развернулся в своём кресле. - О, я думал, вы уже ушли. - Ты точно не хочешь с нами? - Алекс вглядывался в утопающее в тенях лицо – настольная лампа дневного света светила Льюнгу в затылок. - Будет круто, если мы все вместе... - Слушай, вообще не до того. Мы почти поймали нужный звук. По крайней мере, максимально приблизились... - М-м. Помолчали. Алекс нервно сжал пальцы и опустил глаза в пол. - Ты знаешь, если хочешь, я могу и остаться. Если я тебе нужен. Ким озадаченно на него посмотрел и пожал плечами. - Да нет. Мы же не планируем сейчас тебя записывать. Иди, повеселись с остальными. Мёклебюст, так и не подняв глаз и не сказав больше ни слова, быстро вышел из комнаты. Ким некоторое время попялился на захлопнувшуюся за ним дверь и вскоре снова склонился над своим чёрно-белым, выверенным до последней ноты безумием.

***

- Эрик, это оно. Я не знаю, как ты творишь такое. Чёртов гений... Ким откинулся в кресле, вслушиваясь в отшлифованное, идеальное звучание записанных мелодий. Это был ровно тот звук, что разрывал его голову в поисках должного выхода на протяжении многих месяцев. И здесь, сейчас они смогли его достичь. Льюнг улыбался в темноту исступлённой улыбкой: он ловил подлинный кайф, не сравнимый ни с одним наркотиком, и утопал в своих нездоровых, диких ощущениях. Эрик смотрел на него со ставшим уже привычным молчаливым участием. Затем он повернул динамик, убавив громкость, и встал со своего стула. - Я надеюсь, ты счастлив. А с меня, пожалуй, на сегодня хватит. Он двинулся было в сторону выхода, но Ким вдруг удержал его руку, схватившись за неё похолодевшими пальцами. - Подожди. Ты... Эрик удивлённо смотрел на ошалевшее лицо Кима. Сейчас оно было будто бы совсем не от мира сего. - Ты не хочешь остаться? Сегодня, со мной. Остальные вернутся нескоро... - Ким мягко провёл по его запястью большим пальцем. - Останься. Эрик долго смотрел в горящие больным блеском глаза. После чего аккуратно высвободил свою руку, подошёл к двери и повернул замок.