Guilded Youth

***

Норальф стоял на пороге, и первая же его честная мысль была: дать по съёбам. Но он отринул её, потопал ботинками, стряхивая тающий снег и остатки позорных сомнений. — К тебе можно? — спросил он с интонацией социального работника, припёршегося без согласования по времени. В полумраке прихожей замер Ким, одетый в свитер с растянутым горлом. Он казался ещё более чахоточным, чем Норальф его запомнил при последнем контакте. Поразительно, насколько одна деталь гардероба может сделать человека визуально моложе и беззащитнее. Ни тебе привычной резкости, ни строгой сосредоточенности, ни хладности. Сейчас он напоминал того немного несуразного Кима, который восемь лет назад впервые очутился на пороге норальфского гаража. Ким молча отступил, пропуская его внутрь. Интерьер гостиной говорил сам за себя: пустые стаканы ровным строем, одеяло сложным рельефом скомканное на диване, облатки таблеток на журнальном столике и всюду — исписанные листы. Строчки были перечёркнуты с решимостью, достойной лучшего применения. Норальф сел на край кресла, Ким придиванился напротив, подтянув колени к груди. Тишина не затягивалась, Норальф стартовал с универсальной валюты общения жителей северных регионов — обсуждения хренового самочувствия. — Ты... как голова? Ким медленно перевёл взгляд куда-то в сторону норальфовых ботинок. — Уже как фон. — Ты хотя бы спишь? Ким пожал плечами. — Как получится. Он говорил скупо, как будто слов у него имелся ограниченный запас. Норальф кивнул с пониманием человека, знакомого с бессонницей не понаслышке. Пауза стала немного неловкой. — Работаешь? — Норальф кивнул на усыпанный мятыми бумажками стол. — Пытаюсь, — Ким умолк, подбирая слова. — Выходит плохо. И как будто бы стоит взять паузу. От всего. Но это невозможно. «От всего — значит от группы, — подумал Норальф, переводя с кимовского на человеческий. —Невозможно — значит некуда». — Да у всех, по ходу, дела на стороне поднакопились, — сказал Норальф, глядя куда-то в сторону книжных полок. — Пелёнки, распашонки. Экзистенциальные тупики и прочие обязательства. Группа как-то плавно отошла на второй план. Ким не вздрогнул, только медленно поднял глаза, и в его взгляде читалась усталая, монотонная работа мозгового аппарата, в сотый раз перемалывающего этот неудобный факт. — Повзрослели, значит, — произнёс он ровно, как человек, констатирующий смену сезона года. — Стали искать опоры вместо группы. Да, это понятно. Логично. Норальф не расслышал в его голосе особых эмоций по этому поводу. — Не "вместо". Скорее "помимо", — осторожно поправил он. — Да какая в жопу разница? — Ким откинул голову на спинку дивана, посмотрел в потолок. — Это всё правильно. Дело в другом. Он прикрыл глаза, жёстко провёл ладонью по лицу. — Это у меня нет ничего, кроме Seigmen. Я как почтовое отправление без индекса, полученное на этот адрес, и внезапно пришедшееся к месту. И я, наверное, всегда это знал. Он снова посмотрел на Норальфа, и тот не узнавал его взгляд. — Просто думал что у остальных всё также. Идиотично, да? Ким склонил голову, волосы частично скрыли его лицо. Он говорил всё это с такой бытовой печалью, что Норальфу поплохело не меньше, чем в первый день опохмела.  Невольно вспомнился не отвар #15, а "синий рецепт", уже не семейный — выписанный частным врачом. Вот бы сейчас раздавить облаточку... Можно даже на двоих. Ему вдруг срочно понадобилась инструкция по обращению с людьми, которые не понимают, как устроены другие люди. — Для меня это тоже единственный адрес, так-то, — тяжело выдохнул он. — Тот, который я сам выбрал, а не по которому меня задесантировали в этот мир. Группа... — он махнул рукой в пространство, где теоретически обитали остальные участники коллектива, — и ты отдельно. Вы люди, которых я искал. По счастью, вы увидели во мне что-то и прописали в свой дурдом. И выписываться я не хочу и не собираюсь. Я хочу помочь как-то починить примус. Или что у нас там протекает. Ким внимательно посмотрел на него. Потом потянулся за чашкой, на дне которой застыла какая-то остывшая коричневая жижа. — Хрен его знает, Норальф. Я не знаю что дальше делать. Лейбл требует сингл, а в моей голове не рождается ничего путного. Приходят бесконечные уведомления, но я не могу их уже читать. Всё подвешено и в момент, когда все разошлись по своим берегам. Это тонущий корабль. И всё из-за меня. — Ким, — осторожно начал Норальф, но тот резко мотнул головой, как бы отмахиваясь от начинающегося приступа здравого смысла. — Вот ты говоришь "помимо". Для всех вменяемых и не очень людей есть "помимо". Но я так не могу. Это всё равно что сказать: «Я тебя люблю, но только по будням, вечером с четырех до восьми когда солнышко мягко светит и всё сложное решено, и всё заебца.» Норальф не сразу нашёлся, что ответить. Ким сжал ладони, костяшки побелели. — Но теперь понятно, что так это работает только для меня. Потому что не знаю как иначе. Это — моя первая и единственная привязанность. Единственное, что я могу и умею. И, казалось, у меня получалось. Потому что я думал, что видел каким все должно стать в итоге. Я вложил в это всё, и оно провалилось. — Да ёбен в бобен... — Норальф попытался заставить голос звучать твёрже. — Альфа и Омега Льюнг. Я не удивлюсь, если остальные  думают в ту же степь, — Норальф наклонился в сторону Кима, заглянул ему в лицо. — Я сам уже и отвык, что когда-то было по-другому. Но я сейчас стёкл как трезвышко. И давай уже прозрим. Не один ты тут хуевертил. Мы сами присели и вертелись по часовой. В частности я — твой покорный алколоид, который решил прилечь посреди концерта в обнимку со стойкой. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Мы все скинули на тебя всё. И ты взял, потому потому что не мог не. Я видел что творится херня, но что делал? Там смолчался, там сторчалсчя, там закрылся, там запился. А потом глянул — а всё уже. А надо было раньше. Ким слушал, не двигаясь, в его взгляде стояло болезненное внимание. — Но что толку сидеть теперь размазывать?— продолжал Норальф. — У каждого из нас своя тонущая лодчонка и каждый обделался в свои бежевые холщовые штанишки. Ты говоришь, что для других группа — не смысл жизни. Сомнительно, но окей. Однако в глубине души ты знаешь, каждый знает, почему мы тут все собрались. Я уверен, что остальные не хотят ничего заканчивать. Но и в жопе никому не нравится сидеть, даже если делают вид что вау как тут классно, ребята, попробуйте тоже. Ким медленно кивнул, как будто эти слова только подтверждали какую-то его внутреннюю, мрачную теорию. — И что мне со всем этим делать? — спросил он снова. По уровню потерянности он напоминал ребенка, который забрался на слишком высокое дерево и не очень понимает как спуститься обратно. — Ну как еще? Разговаривать ртом своим, — сказал Норальф терапевтично. — Не со всеми сразу, конечно. И я тоже возьму на себя часть, ту, что посложнее. Выбирай что для тебя меньшее зло? Норальф видел, как в глазах Кима проносится быстрая, почти невидимая вспышка анализа. — С Алексом, — тихо, но чётко сказал Ким. — Сначала всегда с Алексом. — Выбор мудрых, — кивнул Норальф. — Есть шанс не быть застреленным ещё на подходе к подъездной двери. Ким фыркнул. Короткий, сдавленный звук, нечто среднее между смешком и стоном. Для Норальфа он прозвучал почти волшебно, он уже отвык от этого феномена. — Я в тебя верю. А ещё больше в сюжетообразующую силу дрючбы. Так победим! Норальф протянул руку. Ким пожал её — крепче, чем можно было ожидать. Впереди его ждали соушл ситьюэйшнс в сравнении с которыми проблемные аранжировки — детский утренник.

***

Норальф, надо отдать ему должное, оставил отеческое наставление: «Придёшь, не всирай с порога, не ставь ультиматумы и постарайся не напоминать норвежскую вариацию Дарта Вейдера. Можешь так?» Ким стоял на лестничной площадке перед дверью Алекса и чувствовал себя идиотски. Он дважды поднял руку, чтобы постучать, и дважды её опустил. В голове вертелись фразы вроде «дисфункция коллегиальности» или «неоптимальное распределение ресурсов». Потом он вспомнил совет Норальфа и мысленно поправился: «Я всех заебал, особенно тебя. Прости. Не уходи». Он постучал. Три негромких стука, больше похожих на попытку проверить из какого материала выпилена дверь. Из-за неё донёсся звук спотыкания о что-то мягкое, короткий мат, затем шаги. Алекс открыл. Он был в застиранной футболке с полустёршимся принтом какой-то трэш-метал группы и в пижамных штанах. Волосы торчали в сторону, будто он только что пережил небольшое, но насыщенное стихийное бедствие. Увидев Кима, Алекс замер, и на его лице последовательно пронеслись все стадии принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг, депрессия и смирение. — О, — сказал Алекс. — Ого. — Привет, — произнёс Ким, заглядывая ему в глаза. — Извини, что я так поздно. Алекс вздохнул, отступая, и пустил внутрь. Его квартира пахла новостройкой, гулкое эхо отдавалось от стен, в коридоре громоздились неразобранные коробки с вещами. Ким стянул ботинки и рассредоточенный, на автомате двинулся в сторону гостиной. Алекс поймал его за капюшон, притягивая обратно. — Куртку сними хоть, а? Мокрый весь. Зима-холода. Он сам стянул с него парку и повесил на вешалку в коридоре. Посмотрел на ссутуленные плечи, красные от мороза руки и прошёл в сторону кухни. — Чай? Кофе? Может, чего покрепче? — всё это Алекс перечислял чисто формально, уже вытягивая из шкафа бутылку вина. Заливать чаем то, что вошло в его дом вместе с Кимом, было категорически невыполнимо. — Что угодно. Алекс налил два бокала чего-то тёмно-красного, что в полумраке выглядело даже вполне себе благородно. Подошёл к проигрывателю, стоявшему у окна, и фоном негромко зазвучала «Disintegration». Знакомый обоим меланхоличный саунд заполнил комнату, смазав острые углы. Они сидели. Ким вертел бокал в руках, глядя на его грани, ища в них записанную формулу спасения мира, или хотя бы их группы, или хотя бы этого вечера. — Я, кажется, слегка перегнул, — начал Ким, глядя в вино. — С этой всей системой управления. Алекс покивал. — Ну да-а. Так слегка, на пол шишечки. Мариус, наверное, до сих пор сидит в углу и тихо плачет в свой паспорт с семейными фотками. Ким отпил глоток, поморщился — не от вкуса, а от необходимости слышать это и пытаться говорить дальше. От того, как вино и усталый, знакомый голос Алекса согревали, напоминая о простых давно задвинутых на периферию житейских мелочах вроде тепла и уюта. — Я думал, что вижу общую картину. Что знаю, как это должно звучать. Как должно быть, для всех. Но всё пошло не так, — он поднял на Алекса взгляд, в котором мелькнула чистая, неразбавленная паника. — И я чуть не упустил всё. Даже тебя. Алекс замер с бокалом на полпути ко рту. — Я тебе что, лосось? Ничего ты не упустил. Вот я, взрослый человек. Сам выбираю. Сижу тут с тобой. Слушаю. Пью жижю. — Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал Ким с лёгким раздражением, которое было куда привычнее, чем его предыдущая потерянность. — Я загнал нас всех. Это было неправильно. Тупо. Слепо. Выбирай любой эпитет. — Все три сгодятся, — кивнул Алекс, но в его голосе не было злости. Была потраченность и своего рода облегчение. Ким потер переносицу, словно пытаясь вправить мозги на место. — Норальф приходил, — он говорил, глядя куда-то мимо Алекса, на стену. — Говорит, надо разговаривать через рот. И что чувствует себя виноватым. Что все по-своему виноваты, — Ким резко провёл ладонью по лицу. — Но это не вся правда. Ключевые ошибки — мои. Это я сделал неправильные вещи. «Неправильные вещи», у-у-у. У Алекса задёргался уголок губ — не улыбка, а нервный тик. Он вспоминал события последних двух, нет, всех восьми лет. «Неправильные вещи» — это было так по-кимовски. — Ой, хорош, — Алекс махнул рукой, и голос его прозвучал утомлённо. — Если уж мы про коллективную ответственность, то я, например, прекрасно видел, как у тебя течёт крышка и затягивает в это всех, — Алекс потянулся за пачкой сигарет, вытащил одну себе, вторую протянул Киму. — Но что я сделал? По классике хоккейного айкью: приложил разок об стенку, уныло поковырял дверь, поскулил и отвалился. А потом молча ждал, когда ты либо очухаешься, либо мы все уже рухнем в тартарары. — Алекс выдохнул дым, глядя в пространство перед собой. — Думал ты просто заметишь всё сам. И остановишься. Наивно, не супер. Ким слушал, не моргая. Это было хуже, чем если бы на него наорали. Это была правда, сказанная так просто, тихо и обыкновенно, в полупустой комнате под стенания Роберта Смита. — И что теперь? — спросил он. — Как мы теперь? — А что у нас всегда? — Алекс пожал плечами, сделав глоток вина. — Я буду рядом. Как обычно. Как батарейка Дурасэл. Ким уставился на него с немым недоумением, словно Алекс только что сообщил ему, что дважды два равно пепяо. — Вот так вот всё просто... — выдохнул он. — Почему? Почему ты всегда остаёшься? Алекс медленно повернулся к нему. Свет от торшера падал на Кима, вычерчивая силуэт этого идиота, его лицо, растерянный и ждущий взгляд. Алекс хотел бы сказать ему, что причина — не в долге, не в музыке, не в выгоревшем творчестве. Он смотрел как Ким лупает глазами и присваивал ситуации статус окончательного попадоса. Алекс наклонился к нему, доверительно приближая губы к тёмным волосам. — Потому что мне за это платят, — прошептал он самым томным своим тембром. Ким отпрянул, глянул на него расширенными глазами в секундном замешательстве. А потом — короткий, нервный выдох, перешедший в сдавленное, непроизвольное хихиканье. Алекс глянул удовлетворённо: — А ты думал? — спросил он риторически, обводя рукой комнату. — Видишь эти новенькие стены? Они не просто так. За каждый квадратный сантиметр — налоги, счета, инфляция. Мой выбор прост: либо сидеть тут и вариться в твоей херне, либо идти в офис. И я выбираю знакомое насилие. Смех Кима уже был похож на истерическую едва сдерживаемую трель. Алекс, полностью довольный произведенным эффектом, прижался на секунду к его трясущемуся плечу. — Я здесь, потому что ты — это ты, — просто сказал Алекс. — Вот такая вот загогулина. Ким не ответил. Он склонился к нему, прижимая голову к его голове, потом медленно кивнул, словно этот странный, иррациональный чит-код был единственным, что имело хоть какой-то смысл. Алекс отстранился: ни следа прежнего жопного напряжения. — Всё, — сказал он бодро, сбрасывая с себя остатки серьёзности. — Сезон самобичевания закрыт. Переходим к практической части. Чем конкретно я могу помочь в твоём мероприятии? Ким опустил в глаза в стол, задумчиво крутя в руках фильтр приконченной сигареты. — С лейбла прислали факс длиной в мою руку. Требуют сингл. Норвежский, бодренький, жизнеутверждающий, — он произнёс последнее слово таким тоном, будто речь шла о принудительной вазэктомии. — Подожди, стопэ, — Алекс тряхнул головой, потянулся за бутылкой, долить в свой бокал. — Забей на лейбл. Скажи мне, чего хочешь ты. Что нам надо вытащить из твоей башки. Ким прикрыл глаза, задумываясь. — Мне надо, чтобы всё это перестало. Чтобы все пошли нахер. Я не хочу норвежский. Видеть его не могу, — он вновь открыл глаза и Алекс различил в них прежний огонек слабоумия и отваги. — Наброски есть? — Спросил он, прищурившись. — Хоть какие-нибудь. — Сплошная ерунда, — буркнул Ким, отводя взгляд. — Обрывки, чушь. — Ой брехня-я, — Алекс ткнул в него пальцем. — Я тебя знаю как облупленного. Выворачивай карманы, трусы. Показывай. Ким замер, потом с тихим стоном потер ладонью грудь, делая вид, что у него забарахлил несуществующий кардиостимулятор. Он полез в карман джинсов и достал потрёпанный электронный плеер с заметками. —Ладно. Есть одна штука. Алекс кивнул с библейской уверенностью, что оно там всегда было. Он взял протянутую игрушку, нажал кнопку. На крошечном экране загорелся файл с названием «frost_bite.txt». Его глаза пробежали по строчкам про насилие, тишину и застывание. Алекс читал, и в его голове пронеслось: «Кот-пиздун. Внешне он лишь хмыкнул. — Ну так вот же. Самое то. Пёрфект. Ким смотрел на него с немым вопросом. —Идеально для чего? Для сердечного приступа нашего прОдукта? — Для начала — для того, чтобы перестать ныть, — отрезал Алекс, вставая. — Иди уже сюда. Покажу тоже штуку. Он повёл Кима в дальнюю комнату, которая пока что представляла собой свалку из коробок, одного синтезатора и японского ноутбука, похожего на инопланетный артефакт. Алекс отодвинул коробку с книгами, плюхнулся на пол перед синтом, включил монитор. — Я тут натыкал и даже не удалил после, — пояснил он, запуская программу. — Вот. Лови. Он нажал пробел. Из колонок полилось что-то холодное, космическое и безнадёжно красивое. Медленные, нисходящие синтезаторные волны, поверх — одинокий, высокий сигнал. Ким замер, уставившись на бегущие дорожки. С таким видом, как будто мебель вокруг вдруг заговорила. — Откуда? — только и спросил он. — Из воздуха, блин. Сидел, смотрел на дождь и думал О ТЕБЕ. Ким глянул на него так серьезно, что Алекс фыркнул. — Не смотри так. На самом деле, мне понравился «Radiowaves». Это лучшая твоя вещь, после «Total». Я понимаю почему нашим он не зашёл, тут нечего и думать. Но я люблю этот альбом. И решил его препарировать.Так оно и вышло. — Это… именно... — Ким не мог оторвать взгляда от экрана, где бежали звуковые волны. — Стоп. Здесь. Надо обрубить. Полная тишина на два такта. Алекс, не говоря ни слова, мышкой выделил участок и вырезал его. Наступила тишина, в которой гудел только системный вентилятор. —Дальше, — сказал Алекс. И понеслось. Следующие несколько часов представляли собой хаос. Ким, ожив, как вампир от глотка крови, навис рядом, строчил на клочках бумаги, тыкал в монитор. «Сюда дисторшн. Но не красивый. Ломаный, тяжёлый». «Это место… дай мне микрофон. Сейчас». Алекс ловил, исполнял, воплощал. Их жаргон состоял из обрывочных фраз, матов-перематов, непонятных жестов и смеха. Ким в азарте хватал Алекса за плечо, сжимал, тряс, утверждая идеи. Алекс не отмахивался, делал именно то, что нужно. Это был старый, забытый танец феи др‘аже. В какой-то момент, когда основа трека уже дышала, пульсировала и звенела ледяным надломом, Алекс, протирая слипающиеся глаза, посмотрел на Кима. — Получилось очень драматично. Кажется структура не добирает пасхалочки. Ким, сидевший, поджав ноги, поднял на него усталый взгляд. — Морзянку. В самый старт . Ким уставился в плеер и быстро настрочил короткую заметку. — Что ты там пёрнул? — с подозрением спросил Алекс. — «We are in it only to get laid». — Суууукаааа. Они допили остатки вина из бутылки, ставя на репит сырой трек. Он был не радиоформатным. Он был анти-форматным. Почти семиминутным, неудобным, прекрасным. За окном уже серело. Алекс потянулся, хрустнув суставами. — Ну вот, — сказал он хрипло. — Сначала — всё это. Потом уже — лейбл. Всё потом. Рассвет заглядывал в незанавешенное окно, освещая бледные после экстатических потуг лица. Сегодня, в этой комнате, проблемы остались подождать своё за дверью. А музыка звучала вновь.

***

Мариус был вычислен не в эпической обстановке — не среди пахнущих потом и железом гитарных стоек, и даже не в пропитанном пивом баре. Норальф притащился к нему домой, закономерно не обнаружил там своего героя и отслеживал его сейчас по наводке Лиз в храме современного норвежского бытия: в сияющих кулуарах гипермаркета «Maxbo». Мариус застыл у витрины в позе роденовского мыслителя, мучаясь выбором между керамическим диском и шаровым механизмом в смесителе для кухни. — По твоей сосредоточенности вижу — решаешь вопрос мирового значения, — произнёс Норальф, материализовавшись у него за спиной. Мариус вздрогнул так, что чуть не выронил свою сантехническую святыню. Его лицо, при виде Норальфа, выразило не эмоцию, только сплошную когнитивную перегрузку. — Норальф... Ты как уведомление по кредиту. Всегда "вовремя". Норальф хмыкнул, подошёл ближе, приветливо хлопнул по плечу. Мариус не отшагнул, не дёрнулся. — Между прочим здесь, — ткнул он пальцем в упаковку, — решается вопрос сохранения остатков моей психической стабильности. — Ещё бы. Осознанный выбор фитинга — первый шаг к осознанности вообще, — с непоколебимой серьёзностью согласился Норальф. — Но я к тебе тоже с разговором об этом. О кукушечной стабильности. Давай на кофе? Мариус издал звук, средний между вздохом и стоном турбины, вернул смеситель на полку — прощай, мечта о безупречном ламинарном потоке. Он пошёл следом за Норальфом в сторону фудкорта, где они уселись за наименее липкий стол. Вскоре Норальф принёс два бумажных стаканчика с жидкостью, по цвету напоминающей уличную лужу. — Итак, — начал Норальф, делая вид, что пьёт, а на деле лишь пригубив отраву. — Ты как? — Процветаю, — отозвался Мариус голосом, в котором была ровная нота перманентного отчаяния. — Держусь, как видишь. — Да, образцовый стоицизм, — кивнул Норальф. — Но если серьезно, как ты после всего? Мариус уставился в поверхность стола, стаканчик сдавило под его пальцами. — Хреново я, как ещё. Последний тур заставил задуматься на кой чёрт вообще всё это было. Норальф чуть откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул, полностью разделяя эту тяжёлую горечь на двоих. — Да уж. Нельзя было не заметить... перемен в атмосфере коллектива. И я тут посидел на досуге, подумал хорошенько над всей нашей ситуацией. И выяснил забавный факт: мы все, как оказалось, немного всё просрали. Каждый по-своему, сохраняя индивидуальность. Мариус поднял на него взгляд, в котором читалась вся усталость мира. — Это ты про тот момент, когда меня разобрали на атомы и объявили ручной кладью? Да, это был познавательный опыт. Повторять я его, конечно, не стал бы. — Не только, — Норальф сделал ещё один героический глоток. — Я хотел обозначить всю цепочку. Про то, что мы, такие мудрые и взрослые, наблюдали, как наш локомотив безбрового гения плавно сворачивает с рельсов. И вместо того чтобы дёрнуть стоп-кран, мы ткнулись каждый в свой угол купе, — Норальф шумно шмыгнул носом. — Я вот выбрал запойное соитие с барабанной установкой прям в середине концерта, чтобы наверняка. Как вспомню, так вздрогну. — А я вздрагиваю вообще от любого воспоминания, — Мариус действительно поёжился, произнося это. — Но и не помнить не могу. Норальф выдавил нечто вроде смешка, больше похожего на короткое кряхтение. — О, да. Даже времена, когда главной дилеммой было «убить ли Сверре за то, что он снова обоссал бас-бочку или простить, потому что он только что придумал гениальный хук». Уголок рта Мариуса дрогнул. — Он и вправду обоссал? — Чёрт его знает. Но мог бы! Но мы бы это восприняли тогда нормально. Не то, как сейчас. Последний тур лично мне напоминал хоррор-квест с резнёй холодными инструментами. Мариус откинулся, и его стул издал страдальческий пластиковый звук. — И что же, о просветлённый, ты предлагаешь? Склеить этот разбитый горшок? Собрать совет? — Он ткнул пальцем в пространство между ними, будто протыкая невидимый пузырь иллюзий. — Ты же был там. Он оттолкнул меня не как музыканта. А вообще как человека. И он отталкивает уже давно! Потому что я посмел завести другие точки притяжения в жизни. В его вселенной это военное преступление, ересь. Еретиков сжигают, преступников — расстреливают. Норальф слушал, и его обычная маска иронии треснула, обнажив усталое, печальное лицо человека, который задолбался таскать любые маски. — Да, я видел. И чувствовал это так, будто те слова были сказаны мне. Потому что если ты — "пассажир", то что тогда я? Декоративный гном на бампере? — он провёл рукой по лицу. — Я говорил с ним. Он сожалеет, это видно. Говорит, что обрёл в нас свой единственный смысл. И что он, дурак, думал, мы все — такие же как он — подписуны этого единственного брачного договора. Мариус выпустил воздух через ноздри, звук был похож на шипение спускаемого шарика. — Прелестно. «Простите, что насильно назначил вас смыслом своего существования, не посоветовавшись. Мне казалось, это очевидно». — Вот именно так, да, — кивнул Норальф. — Представь себе, именно так он и думает. И знаешь что я понял, глядя на этого несчастного бледного урода? Мы все подсели. На эту его тотальную идею. Что мы — не просто группа, что мы — его Вселенная. И это чертовски приятно, пока тебя не начинают считать вторым сортом. — Ура, — безрадостно помахал невидимым флажком Мариус. — Эврика. И каков следующий шаг в программе «Реабилитация для созависимых»? Норальф допил свою жижу до дна, и его лицо отразило всю краткость и трагичность земного бытия. — Сначала перестать делать вид, что всё нормально. Признать, что он — не оценщик всего и вся. Что мы — обиженные взрослые дети из дисфункциональной семьи, и что не должны больше разбегаться по своим песочницам, надув губы. А потом… потом решить, хотим ли мы вообще ещё поиграть в эту игру, но с другими правилами. С правом иметь семью, покупать смесители и говорить "нет". Мариус уставился в свой полупустой стакан, показывающий лишь его собственное, вымотанное отражение. — А он? Думаешь, ему сдались твои правила? Право на «нет»? Он же воспримет это как очередную измену. — Не знаю, — честно признался Норальф. — Но судя по последнему разговору, он способен иногда спускаться с горы Синай и говорить на человеческом наречии. Он сам пошёл сегодня поговорить с Алексом, чтобы потом собрать всех. — Алекс... — Мариус произнёс это имя с лёгкой, застарелой завистью и облегчением одновременно. — Ну да. Конечно. С Алексом-то он всегда будет говорить. Это всегда было проще. — Всем проще с теми, кто не требует, — вздохнул Норальф. — Но мы — не Алекс. И нам нужно или научиться быть друг с другом иначе или разойтись уже с концами. Он встал, отшвырнул опустевшую картонку в мусорку, но промахнулся. Стакан упал на пол, покатившись под соседний столик. — Вот, — сказал Норальф, глядя на это. — Идеальная метафора. Никогда не умел заканчивать deals красиво. Мариус тоже встал, посмотрел на часы. — Мне пора. Смеситель ждёт меня. — Подумай, — сказал Норальф, не глядя на него, сосредоточенно поправляя капюшон на куртке. — И спасибо что поговорил со мной. Мариус слегка, почти незаметно кивнул. — Тебе спасибо. Он развернулся и растворился в лабиринте стеллажей, где его пока ждал более приземлённый выбор, попроще. Норальф смотрел ему вслед, потом поднял свой стакан с пола и аккуратно, точным движением отправил его в урну. — Так победим, — пробормотал он себе под нос и потопал к выходу.