Свидание

– Лёх, чё ты наденешь? – Пиздатый костюм из чёрного латекса… – он отвечает, не отвлекаясь от компа. Не глядя на меня. – Ага. А я тогда надену свои золотые трусы. – Отличный вариант. Иди. Одевайся. – Лёх! – разворачиваю его, вместе со стулом, к себе лицом. Он передёргивает плечами, пытаясь отвернуться обратно к экрану монитора. – Жень, отъебись, а? – Я до тебя ещё не доёбывался! – нажимаю кнопку на клавиатуре и с удовольствием наблюдаю за тем, как ответственный Windows начинает принудительно закрывать открытые окна программ. – Ты охуел? – и глазки светленькие-светленькие. – Нет. Я спросил тебя: что ты наденешь? И до сих пор жду ответа. А это… – показываю пальцем на уже тёмный экран, – чтобы ты не отвлекался. Он включает компьютер. И снова отворачивается. Но отвечает таки. – Какая разница, что я надену? Одежду. Которой – полный шкаф. Не ссы. Голым не пойду. Windows сообщает, что рад приветствовать. И я снова нажимаю кнопку на клавиатуре. – Ты чё, Жень, в детском саду? – Во взрослом дурдоме… – я перехватываю его руку, тянущуюся к кнопке включения. Мы оба раздражены. И это почти реальное выяснение того, кто из нас сильней. Очевидно, что никто. – Я понимаю, что ты крайне занят. И я очень тебе мешаю. Но… нам выходить через два часа. И я не дам тебе ничем заниматься, пока ты не скажешь мне: что ты наденешь на себя из той одежды, которой у тебя полный шкаф. Он вздыхает. Прекращает сопротивление. И его рука безвольно замирает в моей. – Лёх, я просто не хочу, чтобы мы выглядели, как два идиота. И сорок раз переодеваться я тоже не хочу. Скажи мне, что ты наденешь. Чтобы я определился с собственной одеждой. – Да, да, да. Конечно. Простите, извините! – он выдёргивает руку и снова включает комп. – Я надену джинсы, рубашку и пиджак. Всё это можешь выбрать сам. Так, чтобы я тебя не опозорил. – Да пошёл ты! – меня это всё тоже достало. Он достал, в конце концов. Пусть идёт в пиздатом костюме из латекса. Срать. – А, да! Жень! Я надену ещё трусы, носки и ботинки! А кроме того – часы! Но тут, прости, у тебя чё-то нет выбора! Они – в единственном экземпляре! Ну, ты выбери там чё-нибудь, чтоб к часам подходило! Я в тебя верю! Я уже ушёл из комнаты. Уже ничего не спрашиваю. Но теперь ему похуй. Теперь его не заткнёшь. – Бля! Я ещё мыться буду! Мылом! Понюхай там, чтоб запах был подходящий! А то вдруг чё! И… – Заебал пиздеть, Яг! – На тебя не угодишь! – Если ты стараешься мне угодить, то… Заткнись, будь любезен! – Пошёл на хуй! – И не мечтай! *** Небольшая толпа приглашённых журналистов грамотно рассеяна по углам фойе. Я пытаюсь отдать Лёхе корзину с цветами, поудобней перехватить коробку с подарком и обнять радостно-сияющую Янку. Всё это одновременно – выходит плохо. – Лёх! – я, не глядя, в очередной раз пытаюсь впихнуть ему в руки цветы. – Да поставь ты их куда-нибудь! Я разворачиваюсь с целью спросить: куда конкретно? И уточнить, что если у него говно-настроение, то я в этом не виноват. Но Димка меня опережает: забирает у меня из рук сразу и букет, и коробку, давая возможность обняться, наконец, с бывшей женой. – Привет, Коть! – Привет, Жек! Чего это твоя половина с мордой, которая кирпича просит больше обычного? Она шепчет так, чтобы Лёха не слышал, но я всё равно испытываю мгновенное чувство неловкости. – Янусь! Не приставай к нему, я тебя умоляю! У него настроение – и правда… кому-нибудь кирпичом в морду засветить. Я волнуюсь, чтоб не имениннику. – А я волнуюсь, чтоб не тебе. Она отстраняется и продолжает уже в полный голос: – Вы только пришли? Сфотографируемся вместе? Дим, отдай ты это всё обратно и возьми уже наши подарки! А то тебя уже раз пятнадцать с чужими сфотографировали. Я оцениваю перспективы совместной фотографии и нахожу их наименьшим злом. В таком настроении Лёха опасен своим желанием кого-нибудь куда-нибудь послать. А вдвоём мы с ним будем… прекрасной мишенью для неудобных вопросов. Которые, в свою очередь, чреваты патовой ситуацией. – Да, конечно, – соглашаюсь я с Янкой, – давайте вместе. – Давайте, давайте… Мебель тоже согласна… Я останавливаюсь, давая Димке с Янкой опередить нас на пару шагов, и отвечаю на этот бубнёж: – Лёх, сделай лицо попроще. И улыбайся! Он моментально растягивает губы в издевательском оскале. – Нормально, Жень? Я достаточно счастлив? Я предпочитаю проигнорировать эту попытку. За сегодняшний вечер он предпринял их штук десять. Самая удачная – вышла дома. С одеждой. Втягивать себя в очередной виток мудацких препирательств я упорно не позволяю. Хотя сам уже закипать начинаю от раздражения. Но… Как я и думал, фотографии вчетвером выходят гораздо лучше, чем возможные вдвоём. Если бы Лёха ещё встал куда-нибудь поближе ко мне, а не к Янке. – Жек, чего он ко мне липнет? – Коть, я тебя прошу! – я беру её за талию и принудительно переставляю на другое место. Между собой и Димкой. Оказываюсь рядом с Лёхой, обнимаю его за плечи и шепчу, не переставая улыбаться: – Лёш, я в жизни не поверю, что тебе хочется поиметь фотографию с моей женой. На память. – С твоей – кем, прости? У меня чё там, изъян какой в ухе? Или ты сказал именно то, что я услышал? – Ну, с бывшей женой! Какая разница? Это не меняет сути вопроса: ты хочешь с ней фотографий? Нам с Димкой, может, вообще уйти? Я не успеваю выслушать его ответ: Янка толкает меня локтем в бок, привлекая внимание. – Жень, Филипп пришёл. – Да, Жень, – это уже Лёха, – ты давай, пойди со всеми своими друзьями перездоровайся. А я – со своими. Ага? Ответ ему не нужен. Он уже в метре от меня. Я отслеживаю взглядом направление его движения. Дайнеко. Ну, конечно! Не первая из его друзей, и не последняя. Ну и… хрен с тобой! Если ты думаешь, что я буду… тебя ревновать, то… я не буду. Отворачиваюсь. Догоняю Янку с Димкой. Иду здороваться с Филиппом. И… со всеми своими друзьями. В конце концов! Задолбал! *** Не буду ревновать. За вечер я напомнил себе об этом раз двести. Сейчас пришло время очередного. И я напоминаю себе, что ревновать глупо, но… ничего не могу сделать. Глядя на то, как Лёшка обнимается на танцполе с очередной безымянной моделькой… – Женьк, – Янка садится рядом, заставляет отвлечься от созерцания собственного мужа в объятиях посторонних женщин, – почему ты ему позволяешь? – Позволяю что? Янка качает головой, как будто удивляясь моей… глупости. – Да вот это всё… – она машет рукой в сторону Лёхи. – Сейчас все эти девочки понаделают селфи, завтра всё это будет в Инстаграме и в новостях. Что-нибудь очередное на тему: «Плющенко надоел Ягудину». Почему ты это терпишь? – Коть, почему вам всем кажется, что я что-то терплю? Я люблю его. Любого, Ян. И вот такого – тоже. – Ну-ну… А он тебя вот такого будет любить? Как ты думаешь? – Какого «такого»? Ты можешь меня представить вот «таким»? – я абсолютно искренне улыбаюсь. – Всего обвешанного посторонними женщинами? – Зачем посторонними? – Янка внимательно вглядывается в моё лицо. – Обними меня. Она снимает туфли, поджимает под себя ноги, прижимается ко мне, обнимает, просовывает ладонь между пуговицами рубашки на груди, прижимается губами к шее… заставляя дёрнуться от удивления… Но не целует… просто шепчет: – Ну же! Обними! Представь себе, что время – на пару лет назад, и нас снимает скрытая камера! – А что тут у вас происходит, дети мои? – Димкин голос откуда-то из-за спины и сверху. – Никак решили подчистить ржавчину на старой любви? – Дим, уйди. Ты нам весь интим сломаешь! – Янка запрокидывает голову, чтобы видеть Билана, стоящего сзади. – Да я-то уйду… Просто выглядит это… странно. И я на эту вечеринку с тобой пришёл. С тобой хотел бы и уйти. И… – Димусь, дай мне две минуты? Хорошо? Я тебе потом объясню. Я чувствую, что Янкина рука исчезает с моего плеча, и сзади происходит какое-то движение. Доля секунды – и Димка отходит от нас. Янка снова меня обнимает. Снова прижимается губами, теперь уже к уху. – Ну, Жек! Я выпросила только две минуты, ты же слышал! Обними меня! По-настоящему! Её рука у меня на груди расстёгивает пуговицу рубашки и забирается ещё дальше, под одежду… – Коть, – я всё-таки обнимаю её, разворачиваю лицом к себе, заглядываю в глаза и говорю прямо в миллиметре от её губ: – а что у вас происходит? Я не понял… Чего это Димон так возбудился? Не расскажешь? – Не сейчас… – память удивительная штука. Я так быстро встраиваюсь в эту игру, как будто всё было только вчера. Вспоминаю, как надо смотреть, говорить, обнимать, улыбаться, чтобы для всех это выглядело, как… – Через секунду здесь будет твой персональный голубой скандал. И я тебя прошу, не начинай оправдываться сразу, как только он окажется рядом. Она едва успевает договорить, как… Лёха действительно оказывается рядом. – Слезь с него! Янка игнорирует. Как и всегда. Лёшки словно не существует. Как будто он призрак, видимый только мне одному, не ей. И обращается она всё так же – ко мне: – Вот интересно, Жень, когда я была твоей женой, я ни разу не сказала ему ничего подобного. Мог бы быть благодарен. Хотя бы слегка. И… видишь? Это к вопросу о любви. О том, кто, кого и каким любит… Я вижу. Вижу, что Лёха в бешенстве. Кажется ещё несколько мгновений и начнётся полномасштабная кровавая разборка. Но… это будет даже… приятно. Все демонстрируемые им целый вечер эротические пляски пролетают перед глазами в виде новаторского немого кино на ускоренной перемотке. Я смотрю на него с ленивым вызовом. Как бы приглашая. Или спрашивая: а не пошёл бы ты? Память – отличная штука. Рука сама собой проводит линию вдоль Янкиной спины, ложится на шею, прижимая к себе ещё ближе… всё так знакомо. Так… – Выйдем? Хм… Интересно, куда мы выйдем? В фойе, под прицел фотоаппаратов и видеокамер? Это будет покруче дебильного селфи от восторженных моделек. Но… почему бы и нет? Хочешь выйти? Выйдем. Я целую Янку в висок, прежде чем аккуратно отстраниться. – Вернёшься? – она спрашивает для Лёхи. Мне это настолько очевидно, что улыбка складывается сама собой. – Как пойдёт, Коть. Ты ж видишь… – она всё ещё сидит за столом. А я уже встал, и ей приходится запрокинуть голову, чтобы видеть, как я улыбаюсь. Я смотрю на неё и думаю… что, если бы я мог выбирать, я бы снова на ней женился. Это был единственный раз, когда я не ошибся. Когда… Лёха дёргает меня за плечо, заставляя отвести взгляд и сделать шаг от стола. – Пошли, ангел мой! Имея желание, сможешь вернуться к своей… жене! Она тебя подождёт! Ведь подождёт же, да? – он смотрит на Янку с вызовом. Ждёт ответа. Но… надо знать эту женщину. Этот характер. – Жек, твой… му-ужжж… – она лениво вытягивает это финальное «ж» в нудную противную ноту, – неуравновешенный, непоследовательный, нервный хам. Я бы, на твоём месте, сменила его на более… адекватную модель. А тебя я, конечно, подожду. Можешь вернуться… когда захочешь. Ты же знаешь… – Сука… Лёха говорит себе под нос, но я прекрасно слышу. И… даже самому себе я не смог бы описать собственные эмоции. Столько всего понамешано внутри, что вычленить что-то одно практически нереально. Ясно только, что нам с Лёхой действительно стоит выйти. Отойти от Янки, во всяком случае. И теперь уже я беру его за руку, чуть выше локтя, и подталкиваю в сторону: – Пойдём. Куда там ты хотел? Янка подмигивает мне за спиной у Лёхи. Шепчет одними губами: «Не вздумайте всерьёз разругаться! Я вас мирить не буду!» Улыбается. Я бы улыбнулся в ответ. Но Лёха, выдернув руку из моего захвата, уже где-то далеко впереди. Пробирается через сверкающий всеми цветами спектра танцпол ночного клуба. Не останавливаясь. И не оглядываясь. Мне придётся догонять. И… это дополнительный стимул для… Идя за ним. Не торопясь, но постоянно держа в поле зрения его спину. Я думаю, что… куда бы мы ни шли сейчас, пусть даже на импровизированную пресс-конференцию в фойе по вопросам нашей личной жизни, когда мы придём, мало ему не покажется. И мне уже пофиг, пусть хоть в программе «Время» покажут потом. В экстренном выпуске. *** Лёха снова меня удивляет. Оглядывая большую светлую комнату с множеством диванов и пепельниц, комнату, которую он только что открыл ключом… я не могу понять… не могу определиться, к какому разряду относится моё нынешнее удивление. Это было бы, несомненно, приятно, если бы хоть на секунду я сумел поверить в то, что ключ от этой загадочной комнаты он раздобыл именно для того, чтобы не скандалить со мной на глазах у журналистов. Но в это я поверить не могу. Ключ появился у него, безусловно, раньше, чем… Янка начала свою акцию по разжиганию его ревности. И в этом контексте удивление моё скорее неприятно. Вопрос, откуда у него ключ, сам собой отходит на второй план, вытесняемый более насущным: для чего? Я молча обкатываю в голове этот вопрос, изучая его под разными углами, примеряя к нему самые разные, почти фантастические, ответы. Наблюдаю за тем, как Лёшка закрывает дверь изнутри и снова прячет ключ в карман. Интересно, что ещё припрятано у него в карманах? И не только в них… В голове проносится мысль об обыске. О том, чтобы реально перетряхнуть все его карманы. Складывается даже план действий. Готовое руководство: приблизительно четыре быстрых шага вперёд, левой рукой ухватится за ворот и сдёрнуть расстёгнутый пиджак вниз, до локтей, правой – толкнуть, прижимая к стене, и… несколько секунд, подаренных эффектом неожиданности, позволят вывернуть на изнанку почти всю одежду… Это будет просто… легко… и… унизительно… Осознание того, что мои мысли серьёзны, само по себе унизительно… И, вероятно, Янка права: я слишком много ему позволяю. И он это слишком хорошо знает. И бесконечно проверяет предел собственных возможностей. И моего терпения. И, если вспомнить, что в собственных мыслях я уже опустился до вероятности обыска, то… видимо, он нашёл мой предел. За которым… Чёрт! Ну как? Как у нас это получается? Из-за какой-то ерунды! Из-за плохого настроения! Из-за парочки ничего не значащих танцев! Из-за одного объятия! Из-за ключа в кармане! Как? – Жень, ты с ней спишь? У него совершенно спокойный голос. Обычный. Таким голосом он спрашивает, на какое время заводить будильник, или – сварить ли мне кофе… И не только голос. Он сам, весь, обманчиво расслаблен. Стоит, прислонившись плечом к двери, засунув большие пальцы в передние карманы джинсов, и смотрит… почти в упор. Игнорируя разделяющее нас расстояние… И мне очень хочется ответить – «Да». Так хочется, что слово становится почти осязаемым, уже обретшим форму где-то на языке… и стоит только открыть рот… но… Я не тороплюсь отвечать. Пару раз оглядываю комнату, выбирая самый удобный, в смысле обзора, диван. Придирчиво изучаю его на предмет чистоты, отряхиваю рукой от несуществующей пыли. Усаживаюсь. Откидываюсь на спинку, поудобней пристраиваю себя к кожаной поверхности. Закидываю ногу на ногу… – Курить есть? Мой вопрос его удивляет. Сбивает его расслабленность. Но только на долю секунды. – Здесь не курят. – Я не спрашивал, можно ли здесь курить. Я спросил: есть ли у тебя сигареты. Он молча вытаскивает из кармана пиджака пачку и кидает мне. Я ловлю этот ещё один загадочный предмет из недр его карманов. Сигареты тонкие. Явно женские. Не его. И зажигалка, оказавшаяся внутри пачки, ядовито-розового цвета, вся усыпана стразами в районе пьезоэлемента. Он с любопытством наблюдает, как я прикуриваю… явно ожидая… Я затягиваюсь и ненадолго задерживаю дым в лёгких. Медленно, обдирая горло, выдыхаю тонкую струйку дыма… и усмехаюсь. Хрен тебе! Мне не двенадцать… и мы не на заднем дворе спорткомплекса. И это не «Magna»… чтобы я позеленел и кинулся блевать в ближайшие кусты… мне не двенадцать… я не ребёнок… и… – Нет. – «Нет» – что? – Нет – это ответ на твой вопрос. Я с ней не сплю. – Собираешься? Он отклеивается от двери. Усмехается. Если бы я не знал его так хорошо, подумал бы, что ему всё равно. – И снова: нет. Лёшка делает несколько шагов. Упирается рукой в подлокотник дивана и наклоняется ко мне. Я выдыхаю очередную порцию дыма. Не специально. Вовсе нет… – А ты сегодня болтун… – он снова усмехается и свободной рукой берётся за пуговицу на моей рубашке. Брезгливо крутит её двумя пальцами, делает вид, что рассматривает. Это именно та пуговица. Та самая, которую расстегнула Янка… – Мог бы застегнуть… – Зачем? – я спрашиваю, пытаясь сосредоточится на чём-нибудь. Кроме его ладони. Пальцев, отпустивших многострадальную пуговицу, и теперь поглаживающих кожу по краю ткани. По самой границе. Ни больше, ни меньше… И вот же блядство! Полчаса назад Янкина рука была гораздо дальше, и гораздо… нежнее… и при этом оставляла меня абсолютно спокойным… хотя и не равнодушным… но… одно вот это Лёхино издевательское недоприкосновение не идёт ни в какое сранение… тут же отзывается во всём теле… даже так, почти через рубашку… даже при том, что мозг орёт, почти вопит, запрещая реагировать… И я не хочу! Ну не хочу же! Не сейчас! Но… именно сейчас… впрочем, как и всегда… и… – Логично. Незачем… – он упирается ладонью мне в грудь, отталкивается. Несколько секунд разглядывает меня сверху вниз. А потом просто садится рядом. Закрывает глаза, откидывается затылком на спинку. Я докуриваю в абсолютной тишине. Гашу окурок в ближайшей пепельнице. Верчу в руках пачку сигарет, которая всё ещё у меня. – На, – почти всовываю ему её в ладонь, и он послушно сжимает пальцы. – Верни хозяйке. – Ага, – он, наконец, открывает глаза. Прячет сигареты в карман. – А ты случайно не помнишь, как она выглядела? – Я не рассматривал твоих баб, – ко мне снова возвращается поутихшее было раздражение. Но больше не хочется выяснять отношения. Не здесь. Хочется уйти. И, повинуясь своим желаниям, я встаю с дивана. Его голос догоняет почти у двери: – Ну да. Извини. Ты же был занят своей… женой. Я оборачиваюсь. Почему-то ожидаю увидеть у него на лице вот эту самую эмоцию. Издёвку пополам с омерзением, которые ударили в спину тысячей иголок. Но… он всё так же спокоен, почти расслаблен. – И… ангел мой… ключ от двери всё ещё у меня… Да. Я уже и сам вспомнил, что дверь заперта. И что ключ – у него. И вопрос, зачем ему понадобился этот ключ, снова поднял голову и распрямился в полный рост. Я чувствую себя… идиотом. Мальчишкой. Вот так, стоя перед этой запертой дверью комнаты для курения, я как будто возвращаюсь в детство. Стремительно проваливаюсь в прошлое. В то прошлое, в котором все двери были заперты, и все ключи были у него. И сейчас это… унизительно-противно… Вот это наше общее знание, что ничего не изменилось… что я всё тот же и всё там же… и… Теперь Я упираюсь руками в спинку дивана. Теперь Я смотрю на него сверху вниз. И я не настолько сильно хочу выйти из этой комнаты, чтобы… просить. Если уж на то пошло, то вообще – не хочу. Не хочу уходить до тех пор, пока у меня остались вопросы. А они у меня остались. И… я не мальчик… – Откуда у тебя ключ? – я говорю спокойно. Но не сомневаюсь, что он понимает. Он же прекрасно читает моё лицо. Почти гордится этим. И вот отличная возможность доказать это своё умение. – Взял у бармена, – да. Он прекрасно читает. До мелочей. Поэтому голос его становится вкрадчиво осторожным. – Для чего? – я, к сожалению, тоже читаю его прекрасно. И ответ загорается у него на лбу. Он молчит. Выбирает слова. Придумывает. Но мне не надо его вранья. – Сука! – я говорю ему прямо в лицо и почти спокойно. Произнести эти два слога – последнее, что я могу сделать спокойно. Дальше… Я сдёргиваю его с дивана и отшвыриваю от себя. С такой силой, что он отлетает к противоположному краю комнаты, и подвернувшийся диван сдвигается с места, когда он в него врезается. Несколько шагов, которые требуются мне, чтобы снова оказаться рядом, нужны… необходимы для того, чтобы не убить… Необходимы мне… для того… чтобы не убить… его… Ёбаный перфекционизм! Дурацкая черта характера, не позволяющая ничего делать наполовину! Все несколько лет занятий рукопашным боем сейчас складываются в голове в один день. В одну секунду времени. Вот в эту самую. Возникают в голове чётким руководством к действию. Возможностью раз и навсегда решить вопрос: кто сильней? Раз и навсегда… Он уже поднялся с дивана и, похоже, оправился от первого шока. Во всяком случае, успевает поднырнуть под мой кулак и даже пытается перехватить второй… Проблема… его проблема… в том, что он думает… пытается меня просчитать… предвосхитить… и даже успевает пару раз ударить… вскользь… больно… Но не серьёзно… А вот я серьёзен. Больше, чем когда-либо. И мне не надо думать. Противопоказано. А то, поразмыслив, я могу и ударить в ответ. По-настоящему… расслабить руку и вложить всего себя, перенести вес тела, как учили… у меня хорошо получалось… я действительно могу покалечить… если попаду… но… я не думаю… просто… шаг в сторону… руку в захват… развернуться… шагнуть обратно… отставить ногу, выбивая опору… нагнуться, подставляясь, и дёрнуть на себя… перекидывая… выбивая воздух из груди одной силой соприкосновения с полом… Хочется добавить. Так хочется добавить кулаком в челюсть, что я делаю два шага назад. Отвожу взгляд. Сосредотачиваюсь на том, чтобы поправить выбившуюся рубашку и завернувшиеся борта пиджака… Прихожу в себя. Настолько, что от самого себя становится тошно. А уж от него… Он всё ещё лежит на полу. И всё ещё – на спине. Только теперь – подложив под голову руки, согнув ноги в коленях, и закинув одну на другую… Разглядывает меня… Не делает ни одной попытки остановить, когда я присаживаюсь на корточки и засовываю руку в карман его пиджака. Смартфон, конфета, маркер… презерватив… Для уверенности я достаю его из кармана… верчу в руках и бросаю ему на грудь. – Не успел? – спрашиваю почти равнодушно. И ответ действительно мне безразличен. Намерение… вот что имеет значение. – Неааа… – лениво тянет он, пока я разыскиваю ключ в другом кармане. Сигареты, ключ… следующий предмет снова приходится вытащить из кармана… просто потому, что я не доверяю своим тактильным ощущениям… Пиджак выбирал я. Я сам лично доставал его из целлофана с эмблемой химчистки. Сам лично его туда сдавал. В карманах ничего не было. А одел он его уже в машине… И… если презервативов в нашем доме нет по определению, то… Четырёхмиллилитровый тюбик «Pjur» едва ли он выпросил у бармена… и даже если за углом есть аптека… и даже если эта аптека самая крутая во всём Питере и работает по ночам… даже если предположить, что в ней самый богатый выбор лубрикантов… – Чёрт, Жень! У тебя сейчас голова взорвётся! – Лёха, улыбаясь, накрывает мою ладонь своей, закрывая обзор вогнавшего меня в ступор тюбика с гелем. Садится. Перемещается так, чтобы оказаться напротив меня. – Мальчик мой… Улыбка на его лице становится похожей на улыбку чеширского кота. Тонкий всезнающий намёк в воздухе. Прямое предложение почувствовать себя… Алисой… – В бардачке лежал. Мы с этой… – он стучит по карману пиджака, обозначая лежащие в нём сигареты, – …хер знает, кто она такая… курить ходили на улицу. И я вспомнил… а там уж… – он улыбается. Проводит рукой по моей щеке. – Не успел. Да. Ты сначала с… женой… обжимался… а потом… и вовсе… драться полез… – А… – у меня не хватает голоса задать вопрос. Поэтому я просто киваю головой в сторону валяющегося на полу презерватива. – Бармен дал. В комплект к ключу. Бонус от заведения… так сказать. Я ему – автограф и всё своё обаяние. Он мне – ключик от брошенной комнатки и… безопасный секс. А то кто их, этих… случайных баб, знает?… – Лёх… – я усаживаюсь на пол, и он разворачивает меня спиной к себе, обнимает руками, почти опрокидывает на себя. Целует куда-то волосы, в затылок… Заставляет закрыть глаза… – Я подумал… – Да знаю я, что ты подумал, – его рука забирается под расстёгнутую пуговицу на рубашке… – Если б ты не подумал, я б тебе словами сказал. Жень… – Мммм? – Ты такой охуенный, когда злишься… – Я не злился… – я наклоняю голову, подставляя шею под прикосновения его губ, – …я тебя убить хотел. – Ну, я как-то так и понял… – он прижимает меня к себе и утыкается носом в шею. Замирает. – Знаешь, Жень, я тоже… подумал… Мы молчим. Я бы мог ему ответить, что… так и хотел. Но… теперь он сам знает. И просто… – Как я ненавижу все эти тусовки… Этих твоих… друзей… – Лёш… – я, даже не глядя, представляю, как он скривил лицо. – Да знаю я! Просто – бесит! – И поэтому ты так активно пытаешься взбесить меня? – Пытался. Да… – он вздыхает. – Безуспешно. Мне иногда кажется, что тебе просто пофиг. Что ты привык со своей… Яной… Блядь! Жень, ты б видел себя! Как ты ей улыбаешься! Меня аж… – Алёш… – Да знаю я, сказал! Но если она ещё раз попробует… хоть один раз… сучка крашеная… – Ну почему сразу крашеная? – я смеюсь… – И знаешь что? Ты меня хотел взбесить? А взбесилась она. Ты б поменьше при ней посторонних женщин лапал, Лёх… Она б меня и вовсе не трогала. – Какая трогательная заботливость! Я прям весь умилился! Не её собачье дело, кого я… – Ну да. Вроде не её… Но она взбесилась… Она, типа, за меня переживает… Ей кажется, что… А я… мне просто… больно. – Тогда какого хера ты не остановишь? Что за дебильная привычка строить из себя великомученика? Ей кажется! Я прекрасно знаю, что ей кажется! Я тебе больше скажу, Плющ! Им всем так кажется! Всем до единого здесь кажется, что я тебя не стою! Что я… я такое развлечение! Волна! Очередная акция! Что-то типа «две медали по цене одной»! Я не даю ему отстраниться. Возвращаю его руки обратно. Заставляю обнять себя. Но… не стремлюсь переубедить. Может быть, он прав. Может быть – нет. На самом деле, это не имеет значения. Никакого. – Алёш, а тебе не похуй, что они все думают? Все вообще… Мне, например, абсолютно. Или ты что, считаешь, что твоим друзьям кажется, будто я твой счастливый билет? Да они все спят и видят, когда… Но мне пофиг! Понимаешь, Лёш? Или это ты сам чувствуешь себя «акцией»? Или это я – твой способ самоутвердиться? Или… – Сдурел что ли? – Ну да. Яг, я… люблю тебя. – Яг? – он улыбается мне в ухо. – Ну… это так, чтоб компенсировать розовые сопли. И… Лёх, ты чё, реально думал, что я дам тебе в этом занюханом чулане? Ты ж для этого ключик у бармена выцыганивал? – В «занюханном чулане»? Ну нихуя ж себе! Это самый пафосный ночной клуб Северной столицы! Это… ну, почти свидание! Типа, романтика… Чулан! Ну, блин! – Хорошо. Ты думал, я тебе дам в этом НЕ занюханном НЕ чулане? Ты так думал? – Честно? Не так. Я ж знаю, что ты – царь царей, – он то ли шепчет, то ли целует, прижимаясь губами к коже где-то за ухом. – Я вообще-то думал… что сам тебе дам… Но теперь… когда ты открыл мне глаза… на этот чулан… я… пожалуй… Мне требуется несколько секунд, чтобы вывернуться из его рук, развернуться, опрокинуть его на спину и оказаться сверху… – Ты, пожалуй, – что? – я ничего не делаю. Ничего абсолютно. Просто смотрю на него. Глаза в глаза. Жду ответа. – Я… пожалуй, что… и дам… если ты попросишь… – Попрошу? Я? – Ладно… ладно… не надо… просить… я и так… – Мой? – Это… – Мой? – Сволочь белобрысая… к тому же… упрямая… – Мой? Он молчит. Он сам – самый упёртый баран из всех мне известных. Но я знаю его наизусть. Всего. И пожалуй что… возьму… если он попросит… а он попросит… я в этом не сомневаюсь… ну, или я… попрошу…